— Дак это что ж… — дернулся один, почище видом, похоже, выбритый еще с вечера. — Грабиловка настоящая, Прокопыч? Сейчас, значит, на реку совсем не моги?! (Упорно не могли дойти до них дух и буква строгих по реке запретов, черным по белому написанных инструкции; а ведь их же дети эти самые инструкции раз от разу срывали со всех щитов.) Кому какое дело? В речке кто хошь лови, здесь искони так заведено.
— Искони заведено, — хмыкнул Потапов. — А давно ты, Семен, на Камчатке?
— Да хоть бы и недавно. Рыбку–то все мы любим, — отмахнулся Семен. — Я так понимаю, вот рыборазводный завод — это запретная зона. — Это государство. А речка — она от бога, кто хошь лови…
Шумейко решился укоротить бойкие замашки браконьера:
— Но ведь мальков завод выпускает не куда–нибудь еще, а именно в реку. И рыба, которую вы сплошь и рядом вылавливаете, она не всегда, так сказать, от бога, а уже немного и от человека. Госрыборазводная. Государственная, проще говоря…
Это был убедительный резон, по крайней мере ровно настолько, сколько шло сейчас в реке лососей, выросших из мальков именно здешнего рыборазводного завода.
Потапов огорченно помялся, развел руками, крякнул (а что, мол; попляшешь?):
— Н‑да, мужички… Как оно промеж нас говорится, даром за амбаром, а тут денежку гони…
Не утерпел и другой из браконьеров, высказался уже в повышенном тоне (да и как тут голоса не подать, когда по червонцу за каждую рыбу? «Тьфу! Ее раньше, бывалыча, как навозу, в сапогах по икре топали!»):
— Дак что ж это на самом–то деле, вы нас за пяток рыб на брата мотузите, примером, даже штрафом угрожаете, когда тот же самый рыборазвод разрешил нашему рыбко–опу выловить у себя в нерестовом озере шестьсот штук. Это же словом только сказать — шестьсот штук — и то оглохнуть можно.
Шумейко сунул в карман пиджака блокнот.
— Откуда такие сведения?
— Было, было, — поспешил вступить в разговор Потапов. — Доносили уже мне. Ходил я туда, в рыбкооп то есть, и обнаружил на складе четыреста штук лосося, из них боле двухсот самок икряных. Шестьсот не шестьсот, а на четыреста акт я составил!
— Ну что ж, — успокоился Шумейко, вскользь посудив, что при всей своей инертности и доброте Потапов изредка здесь и делом занимался. — Ну–ка, давайте–ка, граждане, подбросьте к устью — там вас, кстати, Ванек, наверно, уже заждался.
— Не знаем мы никакого Ванька, — сердито сообщил первый браконьер. — Мы сами по себе, а об других нам и знать незачем.
— Да будет вам, старики, — засмеялся Шумейко, — не знаем, не знаем! Ну и не знайте себе на здоровье: то на четырех штраф разделили бы, а то придется втроем платить. Разница хоть маленькая, а все же есть. Отворачивая лицо от гуськом потянувшихся выхлопов, он оборотился к третьему из браконьеров, до сих пор тщательно ковырявшему не то мозоль, по то занозу. — Ну, а вы почему отмалчиваетесь? Что, сказать нечего?
Тот взглянул исподлобья, но не столько зло, сколько обескураженно:
— А чего толковать–то? В первый раз я на реке — и как вышел, так и попался.
Между прочим, все так говорят. Вот разве кто вторично попадается, тем вроде уже и стыдно дурочку валять.
— Он действительно впервой, — сказали старики.
Потапов внимательно к нему присмотрелся.
— Как, говорите, фамилия ваша?
— Гайнутдинов.
Был он рослый, крепкий и как–то неназойливо предупредительный; располагал к себе.
— Я шофером в леспромхозе работаю.
— Гм… Это о вас в леспромхозе слава идет, что вы единственный из шоферов притормаживаете с хлыстами, когда прохожие мимо?.. Чтобы, значится, пылью не обдать?..
— Не знаю. Шоферов много. Почему обязательно я?.
Показался Ванек в лодке, увлеченный клевом, а за ним и катер проступил в зеленом, на желтизне песка, накрапе листьев. Шумейко усмехнулся.
— Значит, не вы? — сказал он, похлопав Гайнутдинова по плечу.
— Может, и я, может, и не я, — сказал тот, сдаваясь. — Шоферов много. И не обязательно все плохие.
Спрыгнув в песок, Шумейко переглянулся с Потаповым.
— Что ж, разок пойдем против правил, — сказал он, смутившись. — Не будем акт составлять, старички. Пожалел я вас, но не столько из–за вас самих, вас что жалеть: седина в бороду, бес в ребро, — сколько из–за этого шофера. Надеюсь, в качестве браконьера он нам больше не попадется. А сеточки заберем. Вот так. Не обессудьте.
Гайнутдинов усмехнулся, ничего не сказал; опять увлекся мозолью.
Вскоре, оставляя за кормой две лодки (без сеток им уже не браконьерить), катер двинулся вверх по реке, забирая чем выше, все левее, к озерной протоке рыборазводного завода.
— Говорите, двести самок! — рубил воздух рукой Шумейко. — Несколько тысяч икринок в каждой. Прикиньте–ка убыток, подсчитайте сумму?
Потапов поддакивал — видно, даже доволен был, что не ему с рыборазводом теперь отношения портить, пусть уж все как есть старший инспектор берет на себя.
— Именно, именно, за так, за карие глазки директор разрешил…
— А «за так» ли?
