— …Так вот, мол, подбрось гольчиков либо там даже одну–другую кету, говорит мне Максимыч, старшина той баржи, и я, мол, живо тебе баньку спроворю. Ну–ну, отвечаю, нашел дурака. Было дело, вот так пригласили меня тоже на буксир мыться, в ихнюю Душевую. А буксир на ходу. Понятно, разделся, намылился, все как положено быть, тесновато, правда, к тому же вроде как душевая совмещенная с гальюном, — такие, значится, рифленые приступочки для обуви и опять же дырка, — но все не беда, лишь бы вода горячая. Только что за напасть — вдруг катер набок, а мне на голову, на тело, значится, шурх песок… Оказалось, на мель залегли, вот и всосало песок. Стою весь в грязе — и вся тебе на этом кончается баня. Так что, говорю, Максимыч, как ни то потерплю до поселка, а в ваши бани я теперь не ходок.
Со скамьи напротив подбросили мораль:
— Во‑о! Значит, для бани нужно выбирать подходящий фарватер.
— Дак он вроде подходящий был, а мели сейчас по реке на глазах прямо сотворяются, перекаты разные. Река не та, рыба не та, и‑эх, житуха наша!
Разговор, как аккомпанемент, сопровождали всплески воды, покряхтыванья, шуршание мочалок.
— Да‑а, теперь такая рыба — как штука, так десять рупий!
— Теперь разве на карася… Карась покамест еще свирепствует.
— Да уж не больно–то и свирепствует, вот я тут как–то пробовал с неводом — ни хрена подобного, одна мелочь безразмерная.
— Ежели на пару с кем — понятно, не управиться. Карася — его ж пугнуть нелишне. Вот ежели втроем, к примеру…
Шленда смыл с себя пузырящееся мыло, протер глаза — и Шумейко на всякий случай повернулся к нему спиной: разговор был ему куда как интересен, и слава богу, что его здесь еще не знали.
Дав начало оживленному обмену мнениями, Шленда, однако, не согласился на роль с одной–двумя репликами, потонувшими в общем гаме. И он утвердил основной свой «тезис» не без бахвальства, да так, будто гвоздь по самую шляпку в дерево вогнал:
— Пугнуть! Мы знаем, как ее, рыбу, пугнуть! Ведь так, сеткой, ничего карася не возьмешь — зашурудит в камышах и ищи свищи. Не–ет, не тот прием карасю нужен. Как, скажем, действую хочь бы и я? Выбираю глубину — карась туда к зиме ищет, где поглубже и кормов побольше, — четыре бонбочки ка–ак шарарахну, так лодка до краев. А ежели на гольца — больше ста двадцати штук с одной бонбы не бывает. Ну, голец, ежели он крупный — его больше и не утащишь.
Шумейко встал и, прихрамывая, без помех проследовал в парную. Тут шуровали бородатые, с прокуренными усами, упитанные дедки — знатоки и хранители парных традиций. Прежде чем поддать парку, аккуратно обливали водой оштукатуренные стены — чтобы не приставал угар. Вениками себя хлестали так, что со стороны страшно было смотреть.
Шумейко взобрался повыше, где изнемогал уже моторист, — речную стылость, как беса какого, из себя изгонял.
— Говоришь, пока жив?
— Жи–ив, — еле просипел от парной натуги Саша.
— Ты бы спустился, там Шленда занятные истории рассказывает, этот беднячок многодетный. Как он с одной бомбы берет сто двадцать гольцов, да и то потому, что больше не утащит.
— Вот зараза, — сипло отозвался Саша, сразу поскучнев. — При мне они особо не разговорятся — меня здесь каждая собака знает. Однако спущусь. Время.
— Если раньше выйдешь, обожди меня в предбаннике.
— Ладно. Выпьем кваску, очень полезно после парной.
Шумейко вверху долго не засиделся, слез пониже. А потом и вовсе ретировался, чтобы домыться обычным порядком. Париться он почему–то не любил. Так разве, чтобы грязь отстала…
Разговор о рыбе к тому времени затих, потеряв первоначальную остроту. Да уж злее того, о чем поведал Шленда, и поднатужась не придумаешь. Кстати, не было его уже здесь, и Шумейко заторопился, не хотел упустить без напутствия.
Как он и рассчитывал, Шленда сидел в предбаннике, не спеша одеваясь; то кваску выйдет попьет, то опять вернется; папироску выкурит; о видах на погоду потолкует и как насчет картошки — не уродила в нынешнем году, да и червивая вроде…
Шумейко присел с ним рядом, но уже сознательно. Быстренько оделся, тоже вынул из портсигара папиросу, постучал ею по серебряной крышке.
— Послушайте, Шленда, — сказал он вдруг, — вы меня узнаете?
Шленда взглянул на него исподлобья; видно, узнал — рыскнули у него глаза.
— Что–то метится… У знать–то не узнал, но догадываюсь по подчерку.
— Вас не интересует, брал ли я Берлин?
— Эт–та еще почему? Какая мне в том необходимость?
— Вот и хорошо, что нет необходимости. Тем более что и не брал я вовсе Берлина. — Шумейко закурил, искоса поглядывая на забеспокоившегося собеседника; сбил пепел па его сапог. — Но вот в самодельных бомбочках я кое–какой толк знаю. Могу поделиться опытом.
— В ка… в каких бонбочках?
— А в тех, которыми вы карася да гольца глушите. Как шарахнул четыре бомбочки — так лодка до краев!
В предбаннике поднялся смех — робкий, неуверенный: вроде и в беду попал человек, неудобно, хотя, с другой стороны, пусть на свой язык пеняет — ловко все ж таки инспектор его подкузьмил! Раз такую проповедь в серьезном тоне ведет — значит, инспектор, кому еще быть? Давно толковали, что приедет новый, из Устья пришлют…
