В марте они добрались до Москвы и 7-го дня вручили челобитную в Сибирском приказе Трубецкому, в которой поведали о своих страданиях от бунтовщиков и подчеркнули, что «одиначные, государь, у них, многих воров, за руками написаны, что отнюдь у сыску и на распрос по одному человеку не даватца»… Алексей Никитович отправил в Томск грамоту в которой приказал воеводам Волынскому и Коковинскому, чтобы они «томских всяких служилых людей от воровства унимали», «чтобы томские дети боярские и служилые люди, Федька Пущин с товарыщи» семей бы и холопов челобитчиков не трогали.
В Сибирском приказе они встретили Осипа Щербатого, который доказывал там свою правду. Уже по пути в Москву он подал иски воеводам Тобольска, Соли Камской, Устюга Великого, чтобы они задерживали томских бунтовщиков. По этим искам в Соли Камской были арестованы в январе челобитчики Кузьма Мухосран, Булдачка Корнилов и Сенька Белоусов, возвращавшиеся из Москвы. В Тобольске арестовали Аггея Чижова и Тихона Мещеренина, в Устюге Великом челобитчиков Сергея Васильева и Тимофея Овдокимова и возвращавшегося с денежной казной из Москвы Степана Моклокова. Не помогли даже его слова, что он был принят государем и в Томске ждут денежную казну. В Тобольске арестовали Никиту Немчинова-Барабанщика за то, что «есаулил» в воровских кругах.
Марта в 10-й день 7158 (1650) года Щербатый подал в Сибирском приказе челобитную, чтобы вызвали бунтовщиков для следствия в Москву. Однако, дабы не тратить казну, вызвать не всех. В челобитной указал, что главными заводилами отказа ему от места были дети боярские Федор Пущин, Василий Ергольский, пятидесятник Иван Володимировец и казаки Остафий Ляпа и Иван Чернояр. К челобитной он приложил список бунтовщиков, назвав его «Роспись ворам, которые многое воровство учинили и измену государю показали». Всего Щербатый указал двести семьдесят пять «воров», из них сто шестьдесят восемь конных и пеших казаков, шестьдесят три крестьянина и сорок шесть разного звания людей, не забыв даже палача…
В разговоре же с Трубецким Осип доказывал, что его нельзя было отстранять от власти по извету Григория Подреза-Плещеева, так как извет его был глухой и ложный, в чем он сам повинился. А надо было Подреза пытать…
С жаром убеждал Трубецкого, что воеводы Волынский и Коковинский, «дружа» Илье Бунакову и Федору Пущину, ведут следствие плохо, не так как надлежит… И потому их от следствия по томскому бунту следует отвести… В его пользу были и показания казака Филиппа Соснина, который рассказал, как он вез царские грамоты в феврале прошлого года, поведал о своем аресте в остяцких юртах…
Настойчивость Щербатого возымела действие, и «158-го в 20 день марта по сему докладу государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии докладывал боярин Алексей Никитичь Трубецкой. И государь указал, а бояре приговорили…» выслать из Томска одиннадцать человек главных заводчиков, указанных Осипом Щербатым: детей боярских Федора Пущина, Василия Ергольского, Зиновия Литосова, пятидесятника Ивана Володимерца, казаков Тихона Хромого, Остафия Ляпу, Богдана Паламошного, Василия Мухосрана, Павла Капканщика, Филиппа Петлина и Филиппа Лученина. Кроме того, было приказано ужесточить наказание Григорию Подрезу и перевести его из Якутска в Ангарский острожек с разжалованием из детей боярских в рядовые казаки. Илью Бунакова приказывалось «сочтя», как можно скорее, отправить в Москву для очных ставок, все его животы конфисковать «за ево вины, за воровство».
А вскоре было исполнено еще одно пожелание Щербатого. Царским указом, отправленным мая 25 дня, Волынский и Коковинский от сыска в Томске отстранялись, а вместо них указывалось прислать из Тобольска письменного голову.
После усмирения бунтов в Пскове, Устюге Великом и Козлове бояре и Борис Иванович Морозов советовали государю поступать, как записано в Соборном уложении: «А кто учнет к царскому величеству или на его государевых бояр и окольничьих, и думных, и ближних людей, и в городах и полках на воевод, и на приказных людей приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити и побивати, и тех людей, кто так учинит, за то по тому же казнити смертию безо всякой пощады».
Однако с Томском так поступить было непросто.
Федор Пущин удил рыбу на омуте вверх по Ушайке в верстах пяти от города. Хотя и было неводов и сетей в доме довольно, благо прядево неводное никогда не переводилось, но он любил посидеть с удочкой на берегу для души. Вот и сейчас хариус клевал добрый: каждый не менее в поларшина. А какая из него уха — с палец жиру золотисто-медового цвета сверху набирается! Уже половина кожаной сумы наполнена этими хариусами, переложенными крапивой. Вода в Ушайке, бывшая еще две седмицы назад, как брага, посветлела, берег омута оторочен белой каймой из опавшего цвета черемухи. По соседству на поляне со спутанными ногами пасся Сивка, из хвоста которого были срезаны волосы и свита леска.
Сивка заржал, Федор насторожился, отложил удилище и взял в руки лежавшую рядом пищаль. На поляну вышел Тренка, холоп Гришки Подреза.
