— Растолкуй, отец, откуль нам царского роду наследника ждать, коли царь антихрист, а царица немка?
— Верно речешь, сын мой. Токмо от противности сей может царь учинить тесноту великую. Вельми за людей страшусь, вон сколь их ко мне идет… К тому ж пришел ко мне в скит с неделю как поморский старец Александр с Выговской пустыни, чудные дела поведал. Ныне братья Алексей да Семион Денисовы за государя молить сбираются, дабы лишь тесноты им от него не было. Государыне пустынники ловят оленей…
— Воистину дела дивные! — изумился Байгачев. — Уж коли Алексей Денисов за царя молить удумал, то, чаю, нам зверя дразнить не надобно. Впишу, что ты говоришь, да обратно поеду.
— Своею рукой напишу, ты ж приведи отрока, кой тя спас.
Байгачев вышел из кельи. В моленной обедня заканчивалась. Вершилось причастие. Степку он нашел сидящим на траве у входа в моленную.
— У причастия был? — спросил его Байгачев.
— Нет…
— Ладно, после причастишься. Старец тебя к себе зовет.
Стенка, робея, вошел следом за Байгачевым в келью. Кончив писать, старец встал, подошел к Степке и сказал:
— Поживи у меня покуда. Никого не бойся, никто здесь тебе обиды чинить не будет.
Он перекрестил лоб Степки и подал письмо Байгачеву.
— Поезжай с богом, скажи всем, что буду недели через две, к присяге пусть не идут. Кто пойдет присягать, прокляну! До исповеди и причастия не допущу!
Город стал похож на муравейник перед непогодой. Издали кажется, ничего не поменялось, вглядишься — увидишь, как торопятся муравьи, охваченные беспокойством. И люди тоже, казалось, так же, как обычно, просыпались, и из-под крыш подымались дымы затопленных печей, так же выводили скот, и пастухи гнали его за городские ворота на поскотину в пойме Иртыша. Казаки так же несли службу: кто на таможне, кто дозорными на стенных башнях, кто у городских ворот, а кто в приказных избах. Но все жители юрода, и посадские и служилые, будто в тревожном предчувствии, тянулись друг к другу, сбивались в кружки и толковали о новом указе. По базару открыто ходили пустынники Дмитрий Вихарев, Михаило Енбаков, Иван Завьялов и громко говорили о пришествии антихриста и скором Страшном суде, кричали, что за безымянного наследника идти великий грех, и надобно спасаться в пустынях, что-де знак был господень на другой день, как указ публиковали.
На следующий после объявления указа день налетел внезапно на Тару с полуденной стороны такой сильный вихрь, что попадали со многих домов охлупни. А уж коли слетел охлупень с крыши, быть в том дому покойнику — примета верная.
В такое вот беспокойное время и вернулся в Тару из поездки в Омскую крепость неверстаный сын боярский Василий Кропотов. Ездил он туда с пятнадцатью казаками, отвозил амуницию и провиант, пробыл в разлуке с молодой женой Дашуткой почти три недели. А повенчаны-то они были всего как два месяца, и теперь обоим казалось, будто снова медовый месяц пришел.
Василий Кропотов, хоть и был парень видный — первый силач в городе и лицом вышел, — а сосватал дочку дворянина Бориса Чередова лишь с третьего раза, и то, когда в сватах был сам полковник Иван Гаврилович Немчинов. Старик Чередов все мялся: не шибко богат Кропотов, да и на службу не поверстан. И только, когда Немчинов обещался помочь но службе Василию определиться, да когда увидел, что дочь его младшая, самая любимая, тайком проливает слезы, наконец сдался. Свадьбу сыграли сразу после Пасхи памятную. Глядя на жениха и невесту, все видели, что пара хоть куда — друг другу под стать. А невеста особо: глянет такая — дыханье перехватит. Свадьба была со всеми обычаями русскими сыграна: и сваты, и дружки, и поезжане, и гульба всей улицей, и катанье на лошадях. Одно только чуть омрачило свадьбу и сильно невесту испугало. В самый разгар гульбы, стукнув нарочито сильно дверью, в горницу Кропотова, где шла свадьба, вошел Никита Ефтин. Был он известен всей Таре и почитаем за колдуна. Ни одна свадьба без него не проходила, иначе мог он от обиды навести порчу на молодых. Да и то было верно: от одного взгляда Никиты коровы переставали доиться, и при встрече с ним шарахались в сторону кони. Хотели и его пригласить на свадьбу, да не было Никиты дома, уезжал за дровами, а вот в день свадьбы, видно, вернулся.
Когда он вошел, Дашутка в испуге прижалась к Василию, а гости все замолчали. Никита же перекрестился двуперстно, тряхнул лохматой головой и прорычал, глядя па молодых:
— Не будет у них детей до смерти самой!
И вышел вон. Дашутка в слезы, сватья кинулась за колдуном с подарками задабривать. Вернулась нескоро и сказала, что зла-де Никита больше ни на кого не держит.
Стала Дашка Чередова женой Василия Кропотова, стали ее величать Дарьей Борисовной, и только для мужа своего оставалась она по-прежнему Дашуткой.
Вечером, по приезде мужа, Дашутка, увидев его, вспыхнула вся, потянулась к нему, но и шагу ступить не успела. Сбросив на порог пропыленную епанчу, Василий подлетел к ней, обхватил лицо терпкими ладонями и впился в губы.
— Фу, борода полынью пахнет… — отстраняясь, проговорила Дашутка.
