Старец Ануфрий и отец Паисий ушли в келью. Вокруг на глазах стемнело. В келье слышался смех. Кто-то выплеснул на отца Сергия лохань помоев. Одежда отяжелела, и веревка еще сильнее впилась в кисти рук.
Прояснилось, и над высокими елями зажглись звезды. Руки давно онемели. Одежда, схваченная морозцем, задубела.
Вышли из дома Ануфрий с Паисием, прикрывавшим ладонью язычок свечи. Ануфрий, подойдя, спросил:
— Поприбавилось ли ума? Верны ли письма страдальца?
— Сие ересь… В Священном Писании не писано о трисущной троице…
— А ты зри прилежней — и углядишь! Прислонись к нашему согласию, нужды знать не будешь… Деньги у меня есть, — ласково заговорил старец Ануфрий.
— Купить меня хочешь, собака! — прохрипел отец Сергий и плюнул в его сторону. — Тебе ли, слепому, истину узреть! Хоть режь меня, падла, а быть тебе от церкви отлученным!..
Лицо Ануфрия передернуло, он зло пробормотал отцу Паисию:
— Поучи, Паисий, его батогами, яко он тебя собирался…
Ануфрий вернулся в дом. Паисий ударил несильно палкой Сергия по спине, с хрустом брызнули ледяные чешуйки, одна попала в бороду Паисию. Он брезгливо вытряхнул ее, постоял в нерешительности, оглянулся на дверь дома и спросил:
— Пошто ты, отец, искушаешь о письмах Аввакумовых и страдание за них емлешь? Ужель в них такая ересь, что терпеть неможно?
— Потому искушаю, что Господь повелел: искушайте писание и апостолом изреченное, — морщась от боли, проговорил Сергий, — и Златоуст глаголет: вся искушайте и ложно, и истинно…
— Верно ли, что Аввакумовы письма против Священного Писания неистинны, откуль сие видно?
— Аввакум пишет, сидят три царя небесные, святой же Иоанн Дамаскин глаголет: сын единородный из отца родившийся неразлучно и нерастоянно и в нем пребывал присно…
— Как велик страдалец не узрел сей истины… Чую, правда твоя… Есть ли еще какие хулы на церковь в тех письмах? Ануфрий честь не давал, говорил, так веровать надо…
— Там же книги святых отцов похулил… Книгу великого святителя Григория Амиритского да преподобного Иосифа Волоколамского чудот
ворца испоганенными называет, плевать в них велит и в огонь кидать…
— Свят, свят, свят! — перекрестился Паисий. — Прости мя, Господи, грешного! И ты, отец, прости. В ложном забвении пребывал от скудоумия своего… Отсекаюсь ныне от Ануфрия навеки, с тобой уйду к миру истинному и вере православной…
И они ушли в Ларионовский починок, где шел собор. Старец Ануфрий, убоясь отлучения, от писем отрекся и подписал мировой свиток. Но недолго царил мир и согласие в Керженских лесах. В 1718 году пришел сюда поручик Юрий Ржевский для переписи в двойной подушный оклад. Тесноты и гонения нашли на скитников, и ушел отец Сергий в Сибирь.
Из полузабытья его вывел шорох над головой: по стволу вниз мордкой сбегала белка, заметив человека, перелетела на соседнее дерево. Судя по солнцу, прошло уже часа три, и старец слегка заволновался: пора бы парню уже вернуться. Отец Сергий хотел было пойти в город один, но решил еще подождать. Степка вернулся, когда солнце уже зависло над лесом, готовое закатиться. В руках он держал узел. С горестным видом сел молча рядом с отцом Сергием и потер красные зареванные глаза.
— Пошто долго? — спросил отец Сергий.
Степка не ответил, отвернулся и зарыдал.
— Ты чей-то? Стряслось чего?
— Ма… маманя померла, — всхлипывая, выдохнул Степка. Отец Сергий положил на голову ему ладонь и, перекрестившись, сказал:
— Упокой, Господи, душу рабы твоея Матрены Семеновой дочери… Не слезись, парень, не реви, матушка твоя, чай, уж в царствии небесном, понеже душа ее безгрешной на земле пребывала… Не слезись, сказывай, что в городе… Успокоившись, Степка сказал:
— К Ивану Гаврилычу сам ходил?
— Нет, Федьку нашел… Он и рассказал, как отпорное письмо коменданту подавали. — К себе домой заходил?
— Не заходил… Токмо к мамане на могилу… — потупился Степка, и плечи его затряслись.
— Буде, парень, буде… Сходи домой, а после, к ночи, приходи к Шевелясову, дай знать, пойдешь со мной обратно аль нет.
Тихий голос старца Сергия был слышен всем собравшимся в доме Ивана Шевелясова. Потрескивала лампада перед Спасом, горел в камельке светец…
