— Именную роспись ворам, которые забыли крестное целование государю, отдельным списком напишите!.. — сказал Бунаков. — А сюда, в допросные речи, словесное челобитье Гришкино впишите!.. А после того он нам двоим извет явит в съезжей, как положено…
Патрикеев кивнул в знак согласия и продолжил диктовать:
— «Тово ж числа бил челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Русии я ж, Гришка Плещеев, словесно в съезжей избе воеводе Илье Микитичю Бунакову да диаку Борису Патрекееву. Князь Осип-де завел на меня челобитную воровскую мимо мирского челобитья, а подали тое воровскую челобитную ему, князь Осипу Щербатому с товарищи, в съезжей избе Васка Былин да Митка Белкин… Чтоб государь меня пожаловал, велел бы сыскать про тое воровскую челобитную и допросить всего войска, опричь тех воров. А тое-де челобитную подали мимо войсковово ведома, нихто не ведает, а которые ведают, и оне из-за кнута руки прикладывали».
— Запишите от войска, что никто той челобитной писать не велел, а кто подписал, боясь воеводы и Сабанского с товарыщи, подписали:…
— Пусть в том повинные напишут! — подсказал Пущин.
— Повинные завтра оформим! — сказал Бунаков и подошел к Григорию: — Подпиши сии допросные речи собственноручно первым.
— Илья Микитич, забыл, что ли: не обучен я грамоте!
— А-а, — махнул с досадой рукой Бунаков и, оглядывая грудившихся возле стола казаков, спросил:
— Кто за изветчика руку приложит?
— Давайте, я приложу, — сказал конный казак Тихон Федоров сын Хромой и подошел к столу, где Чечуев заканчивал писать.
За Тихоном подписались сыны боярские Федор Пущин и Пересвет Тараканов, казаки, стоявшие ближе других, Немир Попов, Лука Пичугин, Федор Яковлев и Захар Ложников.
— Я за всех пахотных крестьян подпишусь, — направился к столу Фома Леонтьев.
Когда Фома оставил заручную подпись, Бунаков сказал:
— Еще бы надо кого-нить из лучших людей!
— А вон Петруша-горододел пусть руку приложит! — указал на Петра Терентьева Васька Мухосран. — Иди, иди подписывай, товарищ твой Лучка Пичугин — и тот подписал…
— Я сему делу сторонний, ничего не ведаю! — замахал руками Терентьев. — Да и грамоту плохо знаю!
С испуганным лицом Терентьев подошел к столу и, медленно выводя буквы, подписал бумагу.
Глянув на лист, Чечуев воскликнул в изумлении:
— Ты че написал, падла?! Братцы! Он вместо «к сим допросным речам руку приложил» написал «к сим воровским речам руку приложил»!
Федор Пущин схватил лист, прочитал подпись и закричал:
— Верно говорит Ортюшка!
Затем широко размахнулся и ударил Терентьева в ухо.
Тот упал на землю и запричитал:
— Страха ради ошибся, простите, братцы! Подпишусь как надобно!
— От, падла, лист из-за него переписывать! — огорченно сказал Чечуев.
Семка Паламошный подскочил к Терентьеву и пнул его в бок:
— Кто тя научил так писать? Говори!
— Да я ж говорил, что худенько пишу, писать не умею, со страху ошибся!
— С воеводой-изменником стакался! — крикнул Васька Мухосран, схватил валявшуюся у крыльца метлу, выдернул черенок и стал им молотить Терентьева так, что черенок сломался.
— Заковать его в железа немедля! — приказал Бунаков. — И в тюрьму к остальным! — Он кивнул в сторону избитых и связанных, кого Григорий назвал изменниками.
Денщики Мешков и Тарский вынесли оковы и заклепали их на ногах Терентьева.
— Пошли в избу, сделаешь извет нам с дьяком как полагается! — позвал Бунаков Григория.
Подрез-Плещеев повторил слово и дело на Щербатого перед Бунаковым и Патрикеевым. Подьячий Захар Давыдов записал явку.
— Ты, Гришка, ступай домой, однако сиди тихо! Будешь будто за приставом, посему возле дома твоего караульный встанет, дабы Осип не говорил, что мы с тобой заодно!.. — сказал Бунаков.
В избе уже были Борис Патрикеев, Федор Пущин, Васька Мухосран, подьячие Давыдов, Кирилл Попов и денщики.
— Пошто в набат ударили? — спросил Бунаков, войдя внутрь.
— Да вот, прихожу я утром, а караульный связанный! — кивнул на казака Бурундука Кожевникова денщик Митька Мешков. — Сказывай, Бурундук, воеводе, о чем нам поведал!
— Че сказывать-то, — облизнул разбитые губы Кожевников, — едва стемнело вечером, пришел воевода Щербатый со своими холопами Аниськой Григорьевым, Ванькой Ворониным, Пронькой Федоровым и иными, меня повязали да унесли городскую печать с бумагами… Оська, посмеялся еще, пусть-де теперь воровской воевода Илейка поправит городом без печати…
— Кроме холопов, был ли с ним еще кто? — спросил Бунаков.
— С ним же были Юшка Туптльский, кузнецкий подьячий Макарко Колмогорец, пятидесятник Митька Вяткин…
— Какие бумаги унесли?
— Не ведаю… Целое беремя унесли… Слышал токмо, как воевода говорил о царских указах, кому городом править…
— Эх, надо было с вечера у воеводского двора караул поставить! — с досадой махнул рукой Федор Пущин.
— Немедля надо и поставить! — сказал Мухосран. — И из сей воровской избы съехать надобно! И войску объявить! А печать взять силою — и вся недолга!
— Да он, поди, упрятал, не сыскать в таких хоромах… — засомневался Пущин. — Илья Микитич, может, поговоришь, подобру отдаст!..
