Однако смотреть по всему не торопился. В Сибирском приказе уже лежали отписки Щербатого, и Трубецкой в душе сразу принял его сторону. Государь же после бунтов в разных городах приказал быть в делах осторожным и чернь, особенно в дальних окраинах, не озлоблять понапрасну. Сибирские же челобитчики были весьма настырны, каждый день приносили челобитные от одного-двух из них, чтобы он подал привезенные ими челобитные государю. Алексей Никитич отговаривался многими делами, недосуг, мол, их челобитные рассмотреть… И вот через десять дней заявились в Сибирском приказе перед Трубецким впятером.
— Илья Никитич, подал ли ты томские челобитные государю? — спросил Аггей Чижов.
— Не подавал, ибо срочных других дел навалилось много…
— Подать государю бумаги — дело нехитрое, — осмелился подать голос Сенька Белоусов.
— Учить меня будете, когда подавать бумаги государю! Или, думаете, у государя делов нет, кроме ваших?
— Илья Никитич, за десять дней можно уж подать было! Коли не подашь, мы будем изустно государю челом бить! — твердо сказал Чижов.
— Пугать меня удумали! — разозлился Трубецкой. Он окликнул стрельцов и приказал:
— Запереть всех в казенке!
Оставшийся на свободе Кузьма Мухосран дерзнул и, узнав, что государь пойдет крестным ходом с иконой Михаила Архангела, на Красном крыльце бил челом устно, дабы государь по поданным в Сибирский приказ томским челобитным учинил свой указ. Алексей Михайлович недовольно посмотрел на Трубецкого, тот махнул рукой, и стрельцы мигом скрутили Кузьму, и Трубецкой приказал посадить их в казенку Казанского дворца.
На следующий день пришел к арестантам злой и закричал на них:
— Ну, что, мужики, как похвалялись, так и сделали! Посидите в тюрьме, а после государя будет вам милость — головоотсечение!
В темнице Аггей Чижов обратился к землякам:
— Ну, что, братцы казаки, делать будем?
— Что тут сделаешь, — отозвался Кузьма, — либо милость от государя, либо немилость. Скорее, прав боярин, казнят нас!..
— Умереть за мирское дело не страшно, вот бы токмо казаков о том известить!.. Письмо бы им написать…
— Да где ж тут бумагу возьмешь! — махнул рукой Чижов.
— Попробую добыть, — сказал Булдачко Корнилов, снял с себя большой серебряный нательный крест, изукрашенный камнями, и застучал в дверь, зазывая караульного. Когда дверь открылась, Корнилов уговорил его принести бумагу и чернила за крест.
Через час Тихон Мещеренин устроился у оконца и стал писать письмо.
«Господам нашим Федору Ивановичу Пущину, Юрию Ивановичу Едловскому, Василью Мокеевичу Ергольскому, да служивым людям, пятидесятникам и десятникам, Ивану Давыдовичу Володимерцу, Анике Власьевичу, Осипу Фелимоновичу, Поспелу Михайловичу, Микитие Фроловичу Бурнашеву и всему томскому войску и всем молодцам.
Агейко Чижов, Сенка Белоусов, Серешка Васильев, Куземка Иванов, Булдачко Корнилов, Тимошка Авдокимов, Тишка Мещеренин много челом бьем.
Как вас, государей наших, Бог милует? А про наше убожество похочете вспомянуть, посланы мы от вас, от всего войска, от всяких чинов людей ко государю к Москве бить челом государю о том, что не пошли ко князю Осипу Щербатому под суд, убоялись ево гроз и смертной казни. И мы, господа наши, били о том челом боярину князю Алексею Никитичю Трубецкому, подавали челобитен з двадцать. И он по челобитным указу не чинил, и до государя челобитные не доходили. И мы били челом боярину: Тем ты, государев боярин, против нашего челобитья указу не учинишь, и мы будем бить челом праведному государю изустно. И боярин рняся на нас велел посадить в Казанском дворце в казенку пять человек.
А назавтре был ход праведному государю к Михаилу Архангелу, и подал челобитную государю на Красном крыльце Кузьма Мухостран и бил челом государю изустно.
И тут боярин князь Алексей Никитичь Трубетской за то вскручинившись, велел его, Кузьму, взять стрельцам, да свесть в тюрьму, да и всех за то велел в тюрьму посадить… И мы, господа наши, ныне сидим в темнице, посажены в Дмитровскую субботу, помираем голодной смертью, а житью своему конца не ведаем.
А вам бы, братцы господа наши, стоять всем заодно, чтоб не пошли под суд. А нас, братцы атаманы молотцы, не покиньте. А мы стоим в правде за весь град, хоть велит государь и перевешать, в правде бы умереть, ожидаем государевой милости.
А за тем вам, господа наши, много челом бьем, здравствуйте о Христе».
Тихон Мещеренин прочитал письмо вслух. Кузьма похвалил:
— Молодец, Тишка всё верно описал!.. С кем бы его отправить?..
— Тишка Серебренник тоже в Сибирском приказе какие-то бумаги от Бунакова подавал… Надобно опять стрельца к нам приставленного подкупать, чтоб передал ему письмо… — сказал Чижов.
На обороте письма Тихон написал: «Дати ся грамотка в Томском городе детем боярским и всем служивым людем в войска».
