— Со мной, Федя, не то происходит, — тихо продолжал Привезенцев. — Понимаешь, увидел я ее днем, около правления колхоза. Народу там полным-полно, ну и, как обычно, смех, шутки. А меня хлебом не корми, дай только разыграть кого-нибудь… А тут на нее глянул и — все! Не могу ни смеяться, ни шутить. Стою дурак дураком и слова, как безъязыкий, выдавливаю. Вечером опять встретил. Кое-как разговорился. Водка помогла. На другой вечер снова повстречались. И опять я как связанный. Хожу с ней вроде юнца шестнадцатилетнего и про луну разговариваю. Ты не смотри, что я так бойко начал тебя на гулянку приглашать и про нее с лихостью балагурить. Это я самого себя подбадриваю. А с ней, веришь ли, сам не свой. И я не мальчик, и она не девочка — даже не поцеловал ни разу! Хуже — за руку боюсь взять! Такое черт навалилось — в юности не испытывал!
— А кто же она?
— Наташа! Колхозница, солдатка, как говорят, муж на фронте, она с детьми дома. У нее дочь уже на гулянку ходит.
— Тсс! — просвистел Бондарь.
— А что? Всего на два года старше меня. Мне тридцать, ей тридцать два. Подумаешь! Вчера разоткровенничалась она. Силой, оказывается, ее замуж выдали. А муж, по ее рассказам, такая дрянь, издевался, подлец, над ней, мучил ее.
Присев на топчан, Привезенцев опустил голову на руки и смолк. Бондарь смотрел на согнутую спину Привезенцева и не знал, что сказать.
— Федя, а может, все это чепуха, — резко подняв голову, сказал Привезенцев, — может, я на умелую удочку попался?
— Не знаю, Федя, не знаю, — только и мог ответить Бондарь.
Никогда еще Лесовых не чувствовал такого опустошающего бессилия, как после инструктажа парторгов, комсоргов и агитаторов подразделений, где он, все продумав и подготовив самый подробный конспект, решил рассказать о тех трудностях и неудачах, которые переживали наши войска на южном участке фронта, но в ходе доклада, холодея от неожиданности, сам чувствовал, что ничего не знает определенного и о том, почему наши войска терпят неудачи, и о том, как будут развиваться военные события дальше. Пытаясь собраться с мыслями, он возвращался к уже сказанному и вместо сорока минут затянул доклад почти на два часа. Он уже хотел было закончить речь, как вспомнил вчерашний рассказ Слепнева и ухватился за этот неожиданный пример. Всего минут пять говорил он о несбывшейся мечте создать озеро и, начав с этого озера, перестроить всю жизнь колхоза. Слушатели вначале оживились, глядя на заросшие ямы в лощине, где колхозники до войны начали строить плотину, однако через несколько минут удручающая скука вновь дохнула на Лесовых.
Весь день Лесовых не мог найти себе места. Наутро, по обыкновению, он сразу же после подъема хотел пойти в подразделения и тут же отказался от своего намерения. После вчерашнего инструктажа ему было стыдно встретить кого-нибудь из тех, кто слушал его доклад. Перед завтраком его неожиданно вызвал комиссар полка. Решив рассказать все как было, Лесовых захватил свой конспект, потуже подтянул ремень и пошел в шалаш Панченко.
— Слушай-ка, Андрей Платонович, о каком озере ты на инструктаже агитаторов рассказывал? — встретил его вопросом Панченко.
— Понимаете, товарищ батальонный комиссар… — не по-обычному официально заговорил Лесовых, но Панченко перебил его:
— Прочитай вот, — подал он Лесовых исписанные карандашом два листа бумаги, — это вот обращение комсомольского собрания восьмой роты ко всем комсомольцам полка с призывом в свободное время пойти на строительство плотины в колхозе «Дубки», а вот это резолюция общего собрания третьей роты. Ты же сам понимаешь, сколько у нас работы, разве до плотины нам?
— Так это же замечательно, товарищ комиссар! — прочитав листки, воскликнул Лесовых.
— Вообще-то, конечно, не плохо, — согласился Панченко, — совместный труд коллектива — лучший воспитатель. Но как посмотрит на это командир полка?
— А что командир полка? Это же сами бойцы предлагают!
— Эх, Андрей Платонович, Андрей Платонович! — вздохнул Панченко и, вдруг решившись на что-то, резко взмахнул рукой. — Ладно, идем к Черноярову, поговорим!
Черноярова нашли они во втором батальоне в шалаше Лужко.
— Слушай-ка, Семен Прокофьевич, — увидев Панченко, заговорил Чернояров, — ты слышал, какую тут наши орлы штуку удумали? Плотину строить в колхозе! А? Ты понимаешь? Плотину! День и ночь занимаемся, из сил выбились, а они — плотину строить! Ты только представь! Да если они и воевать так будут, как на работу рвутся, мы горы свернем!
— Руки по мирному труду истосковались, — сказал Лужко, — поработать хочется.
— И дадим поработать вдоволь! — подхватил Чернояров. — Пусть душу отведут и силы свои измерят. Я одного не пойму: кто людей так взбудоражил, не могли же они сами по себе загореться?
— Вот кто взбудоражил, — улыбаясь, кивнул Лужко на Лесовых, — главный агитатор со своими агитаторами.
— Ты? — удивленно спросил Чернояров.
— Не совсем я, — смущенно ответил Лесовых, — я только привел пример, какие чудесные планы сорвала война, а мысль о помощи колхозникам в строительстве плотины возникла не у меня, у солдат.
