Довольно глубокая рана была не опасна. Костя, упав с разбегу, наткнулся грудью на острый сошник плуга и разрезал грудные мышцы, к счастью не задев ни костей, ни плечевых сухожилий. На помощь Ирине прибежал Пилипчук, и они вдвоем быстро обработали рану, сделали противостолбнячный укол и перебинтовали грудь мальчика. К удивлению Ирины, мальчик все время терпеливо молчал и, только когда делали укол, ойкнул и тут же смолк.
— Теперь полежи, и все будет хорошо, — закончив перевязку, погладила Ирина его светлую головку, — ты молодец, настоящий мужчина, не кричал, когда было больно.
— Моего папу на фронте не так ранило, а он совсем не кричал, — слабым голоском проговорил мальчик, и Ирина с трудом удержала подступившие слезы.
Стараясь не встречаться взглядом с Аллой и с матерью Андрея, Ирина рассказала, как нужно ухаживать за мальчиком, и, отказавшись от настойчивых уговоров пообедать, уехала от Бочаровых.
Только войдя в свою палатку, она в изнеможении упала на кровать и беззвучно зарыдала. Немного успокоясь, она твердо решила не ходить к Бочаровым, а на перевязку посылать Пилипчука. Но подошел вечер, и беспокойство за жизнь так похожего на Андрея маленького Кости пересилило, и она пошла в деревню. В этот раз ей не удалось избежать разговора с Аллой и матерью Андрея. Они встретили ее на улице, наперебой благодаря за помощь Косте и умоляюще заглядывая в ее глаза. Алла совсем не походила на ту, какой представляла ее Ирина. Она почему-то считала, что Алла должна быть чопорной, выхоленной женщиной с худым, язвительным лицом и пренебрежительным взглядом холодных глаз. Сейчас же Ирина видела женщину, мало чем отличную от других колхозниц, немного располневшую, но красивую и удивительно привлекательную. Ее каштановые, заплетенные в косы волосы, большие встревоженные глаза и мягкий грудной голос невольно располагали к ней. К удивлению самой Ирины, красота и привлекательность Аллы не возбудили в ней ни ревности, ни обычной в таких встречах ненависти. Ирину даже обрадовало, что у Андрея была именно такая, а не другая жена. Осмотрев Костика и дав ему лекарство, Ирина с полчаса просидела у Бочаровых, не чувствуя ни отчуждения, ни неловкости. Алла и мать Андрея разговаривали с ней просто и душевно, рассказывая о Костике и изредка вспоминая его отца.
С этого дня посещение дома Бочаровых стало радостным событием для Ирины. Она подолгу сидела у постели Костика, разговаривая с ним, с Аллой, и сама не замечала, что все ее разговоры вращались вокруг имени Андрея. Но, говоря об Андрее, она все чаще и чаще вспоминала Яковлева, и эти воспоминания, притупляя нанесенную Андреем боль, возвращали Ирину к прежней жизни.
Однажды под вечер, закончив все работы, она осталась одна в своей палатке и вдруг так остро почувствовала необходимость написать Саше, что, не сняв халата и не вымыв рук, сразу же села за стол. Выбрав самый чистый лист бумаги, решительно взяла ученическую ручку и старательно вывела: «Дорогой Саша!» Написав это, она остановилась, в раздумье закрыла глаза и вдруг с опустошающей ясностью почувствовала, что ей не о чем писать ему. Признаваться, каяться, обвинять себя в том, что было у нее с Андреем, она не могла: все это не было ошибкой, и она нисколько не сомневалась, что, встретив снова Андрея, могла бы повторить все сначала.
Долго просидела она в тот вечер, так и не написав Яковлеву.
