— Ты настоящий мой друг, Алексей, — говорил Гвоздов, — недаром мы с тобой тезки. А я настоящую дружбу ценю! Мы с тобой развернемся, да еще как развернемся. Я тебя знаменитым человеком сделаю! Я сделаю тебя бригадиром этой бригады пахарей.
— Ты бригадир, ты наш руководитель, — возражал Ленька.
— Нет! Ты будешь бригадиром. А я временно! Налажу дела, выведу вас на торную дорогу — и шагайте, хлопцы, шагайте! А для меня дело всегда найдется.
— Известно, найдется, — подтвердил Ленька, — тебе, да не найдется.
— А ты будешь вместо меня бригадиром. Я тебе весь свой секрет открою, ничего не утаю. Для друга на все готов. Ты владей секретом, а мне теперь ни к чему.
Сергей Слепнев особенно любил первые вечерние минуты, когда скрывалось палящее солнце и на землю спускался нежный, зыбкий полумрак, все более и более густеющий, из светло-синего переходящий в темно-голубой и, наконец, когда в чистом небе загорались звезды, окутывающий все призрачной, неуловимой дымкой. В эти минуты особенно просторно и легко думалось; ничто не тревожило ровного течения мысли, ничто не отвлекало внимания, не вызывало раздражения.
Сергей, не чувствуя даже своей инвалидности, неторопливо шел светлой на фоне травы дорожкой и едва слышно насвистывал вальс «Над волнами». Эти волнующие звуки тревожили далеко спрятанные чувства. Умом, сознанием Слепнев давно пришел к твердому убеждению, что молодость его отгорела, что прежде все такое близкое, доступное, теперь стало невозможным и недосягаемым, что и увечье и здоровье навсегда отрезали путь к тому счастью, о котором он мечтал. Однако в моменты душевного смягчения и мечтательной расслабленности уцелевшая молодость властно требовала другой жизни, наполненной не только работой, служебными делами, а и личным, душевным, тем самым, что вливает в человека новые, невидимые и так хорошо ощутимые силы.
Как раз этот момент и переживал сейчас Сергей. Все множество дел сельсоветских, партийных, колхозных, все заботы и тревоги, постоянно окружавшие его, отдалились, и он, шагая все мягче, все медленнее, жадно вслушивался в девичьи голоса где-то около правления колхоза. Он безошибочно, каким-то особым чутьем, отчетливо различал среди многих голосов ее тихий, такой волнующий голос. И, слыша этот голос, он также отчетливо видел и ее застенчиво улыбающееся лицо с едва заметными ямочками на щеках и таким же округлым, словно выточенным, подбородком.
Разговор у правления смолк, и Сергей почувствовал, словно оборвалась в груди какая-то важная и нужная пружина. Сразу все вокруг посерело, изменило прежний вид. Призрачно темнели совсем маленькие, будто вросшие в землю избы; единственная, чудом уцелевшая на плотине лозина казалась голой и несчастной; и даже стальная, совсем недавно искристая от звезд гладь пруда подернулась рябью волн, зашевелилась, чем-то недовольная. Сергей сразу вспомнил десятки неотложных дел. Самым тревожным делом был разговор с Наташей Кругловой. Что-то непонятное творилось с ней. Особенно поразила Слепнева грубость Наташи на пахоте. А ведь совсем недавно Наташа заметно переменилась, стала общительнее, веселее. Сергей часто говорил с ней, видел в ней умную, способную женщину и, стараясь делать это незаметно для нее самой, втягивал ее в общественную работу. Зимой она сделала большое дело для школы, собрав женщин и выехав с ними на заготовку топлива. Ранней весной она первой вышла на копку неубранного осенью колхозного картофеля. И вдруг в несколько дней Наташу словно подменили.
В окнах дома Наташи брезжил едва заметный свет. Видимо, семья поужинала и ложилась спать. Сергей, опираясь на костыли, тяжело поднимался в гору и думал, с чего начать этот трудный разговор.
Наташу увидел он возле сарая с ведром в руках. Она, заметив его, остановилась в нерешительности, догадываясь, что Сергей неспроста идет к ней.
— Здравствуй, Наташа, — тихо сказал он, стараясь взять правильный тон разговора, — все хозяйничаешь?
— Приходится, — равнодушно ответила она, голос ее дрогнул, надломился, и слово окончилось неприятной хрипотой. Она притворно закашлялась, стараясь успокоиться. Теперь она верно знала, что Сергей пришел именно к ней и именно для разговора, которого она боялась. И оттого, что поняла цель его прихода, к ней вернулась решительность. — Присядь Сережа, — весело сказала она, кивнув на лежавшее у сарая бревно, — давненько мы по душам не разговаривали. Поговорим, что ль?
Ее спокойный голос и особенно предложение поговорить по душам смутили Сергея. Он ожидал, что она будет избегать откровенного объяснения, но она не только не избегала, а сама первая шла на это объяснение.
