— А что, с появлением колхозов климат переменился, что ли? Или мы небо веретьями от дождя будем завешивать?
Но и эти сказанные мягко иронические слова возмутили Чивилихина. Он привстал было, потом снова сел, намереваясь разразиться бранью, но, зная упрямый характер Бочарова, не захотел ссориться и с укором сказал:
— Зачем ты, Платоныч, так несерьезно к важным делам относишься? Я дело говорю, а ты все шуточки да смешки.
— Ты подожди, подожди, — стараясь воздействовать на сознательность Чивилихина, сказал Николай Платонович, — ну, напишу я эти цифры, ну, подпишу, а придет осень, подсчитаем все, и окажется, что мы и половины не собрали. Ведь это же обман, чистый обман государства. Все, что нужно, я дам счетоводу сделать, а этих цифр — сколько соберем урожая — писать не буду.
— Как не буду? — вспыхнул Чивилихин.
— Не могу! Совесть не позволяет!
— Да ты знаешь, что это значит? Да за это самое тебя раз-два — и долой из председателей!
— Ты мне только не грози, — повысил голос разобиженный Бочаров, — не ты меня председателем избирал, не ты и снимать будешь!
— Найдется кому снять! Будь уверен, найдется! — выкрикивал Чивилихин, но, видимо вспомнив что-то, смягчился. — Я тебя еще раз прошу: напиши все, как положено.
— А я тебе еще раз говорю: не могу обманом заниматься. И ты меня не толкай на обман, не толкай.
— Ну, знаешь, с тобой вообще говорить невозможно. Ты закоренел в старых привычках.
— А ты уж больно прыток и ретив не в меру.
— Ну, знаешь ли, за такое отношение к району ты поплатишься.
— Слушай, — вскипел потерявший терпение Николай Платонович, — убирайся ты отсюда со своими угрозами к чертовой бабушке! И не мешай работать!
Николай Платонович сунул в боковой карман пиджака ведомость и, не глядя на Чивилихина, пошел к сбруйному сараю, где уже о чем-то яростно спорили женщины.
— Ну, это даром тебе не пройдет! — кричал ему вслед Чивилихин. — За это поплатишься! Слезами горючими зальешься, да поздно будет!
Приезд Чивилихина и неприятный разговор с ним растревожили Николая Платоновича.
Хмурый и злой ходил он по колхозу и, как всегда было с ним в таких случаях, везде находил непорядки. Скотницы — молодые девушки, оказывается, проспали и, наспех подоив коров, выгнали их в стадо. Посланные для окучивания капусты женщины работали так неосторожно, что тяпками подрубили больше десятка самых хороших вилков. Кладовщик переусердствовал и вместо двух соток вико-овсяной смеси для корма лошадей распорядился скосить целых полгектара, и теперь лежавший в кучах непросушенный корм согрелся и уже отдавал гнилью. И десяток других больших и маленьких неполадок до боли в сердце растравляли Николая Платоновича. Усталый, измученный вышел он перед обедом к ручью и, черпая пригоршнями теплую воду, с наслаждением умылся. Присев, он закурил и увидел трусившего по дороге лопоухого меринка председателя сельсовета, двухколесную таратайку и на ней самого Слепнева.
«Еще начальство едет. Сейчас и этот начнет требовать чего-нибудь», — тоскливо подумал Николай Платонович.
— Ты что-то мрачный сегодня, дядя Николай, — слезая с двуколки, спросил Слепнев.
— Да будешь мрачным! С полночи кручусь. То одно, то другое, то третье, — ответил Николай Платонович и торопливо, словно боясь, что его перебьют и не дадут излить накипевшую горечь, рассказал о пойманных на самом добротном лугу Гвоздове и Леньке.
— Нехорошая история, — сказал Слепнев, — и как же ты думаешь с ними поступить?
— Собрание колхозное соберем, пусть народ их судит, а за потраву из трудодней и с Гвоздова и с Леньки вычтем. А тут еще не успел с этими разобраться, как Чивилихина черти принесли. Ну и пришлось его маленько того…
— Он мне жаловался.
— Я так и знал. И что же ты с ним?
— Ну что я с ним, он не в моем подчинении. Он и от меня такие же сведения требует. Знаешь, дядя Николай, никак понять не могу, откуда эта бумажная волокита, бюрократизм, чиновничество. Ты сам знаешь, сколько бумаг мы получаем. И кто только не пишет!
— Эх, — горестно вздохнул Николай Платонович, — если путные бумаги, не беда. А то бумаги-то одна другую переспаривают. Да вот только вчера райзо на целых трех листах расписало, сколько какому колхозу передать огуречных семян, сколько и у кого получить семян свеклы, капусты, помидоров, моркови. А «Союзплодоовощь» «под личную ответственность» приказало всем колхозам никому никаких семян не давать, ни у кого не брать, а сдавать все только на их склады и получать только у них. И смех и слезы. Пришлось звонить и тем и другим. Одни говорят: делай по-нашему, а другие — нет, по-нашему! А через час и те и другие сами звонят и говорят не делать никак. Бумагу, дескать, считать недействительной. Вот так и получается.
— Да, неприятно все это, — устало проговорил Слепнев. — И не поймешь, что это такое.
