— Да мы и сами понимаем, — проговорил тот же невидимый в темноте солдат, — а душа-то нудит и нудит, будто умер из родных кто.
Солдат смолк, и только чавканье шагов бередило ночную тишину. Далекие и близкие пожарища бледными отблесками озаряли согнутые, с пустыми вещевыми мешками, мокрые спины солдат, вырывали тут же гасшие искры на касках, медью отражались на покачивающихся штыках.
— А за Воронежем-то просторы, хлеба, — со вздохом проговорил другой солдат. — И Москва совсем рядом, я до войны ездил, часов что-то двенадцать, не больше.
Этот приглушенный голос словно разбудил шагавших солдат, и все заговорили так же приглушенно и тихо:
— Не один Воронеж, и Валуйки, говорят, взяли…
— К Ворошиловграду подошли…
— А это же Донбасс, уголек…
— Разве уголек только, там и хлеба невпроворот…
Солдаты шли все тем же ровным неторопливым шагом, многие от усталости гнулись почти к земле, часто спотыкаясь, сквозь зубы матерились, ко не слышал Лесовых ни одной жалобы на трудности, на невозможность после стольких дней и ночей изнурительных боев прошагать еще восемь мокрых и грязных километров.
Лесовых намеревался поговорить с коммунистами и комсомольцами, попросить их помогать ослабевшим товарищам, подбадривать их, облегчать нагрузку, но сейчас, видя этот шлепающий по грязи строй, он понял, что ни подбадривать, ни облегчать никого не нужно, что люди идут упорно, зная, что остановиться, отстать, не дойти до назначенного места — значит погибнуть самому и поставить под угрозу товарищей.
Не догадывался Лесовых, что, молча шагая рядом с солдатами, он не просто идет, а делает именно то дело, для которого его и призвали в армию, что каждый его шаг, каждое движение видят десятки глаз, что одно его присутствие радует, бодрит солдат. Мог бы он произнести десятки самых горячих и самых убедительных речей о сложности обстановки, о необходимости отдать все силы для Родины, о долге и обязанностях воина, но все эти горячие речи не сделали бы того, что делала его увалистая, не совсем уверенная походка, его крупная, с широкими плечами фигура и в отсветах пожарищ рубином вспыхивающие прямоугольники на петлицах.
Дробным перестуком где-то недалеко вспыхнула и тут же погасла короткая пулеметная очередь. Как под ударом электрической искры, вся колонна бессознательно прибавила шагу и, словно опомнясь, потекла прежним валким качаньем. Тьма ночная, казалось, сдвинулась и стала еще гуще.
Вслед за пулеметной очередью лопнуло несколько одиночных выстрелов, затем опять очередью брызнул пулемет, и один за другим наперебой зацокали автоматы.
Вдоль колонны, от хвоста к голове, спотыкаясь и взахлеб дыша, пробежал кто-то в плащ-палатке, и оттуда, где скрылся бежавший, от солдата к солдату метнулась команда:
— Шире шаг!
Колонна двинулась быстрее, затем побежала, а позади все росла и ширилась перестрелка, то отдаляясь, уходя в сторону, то вновь приближаясь, догоняя бежавших.
Лесовых бежал рядом с солдатами, не чувствуя ни ног, ни собственного тела. «Сколько же осталось до этого поселка? — отчаянно билась единственная мысль. — Только бы успеть занять удобный рубеж…»
Кто-то из солдат упал, Лесовых подхватил его, и они, держась за руки, бежали вдвоем.
А перестрелка перекатилась уже и вправо и влево, охватывая батальон звенящим полукружьем. Никто больше не торопил, не подгонял, а колонна бежала все быстрее и быстрее. Только люди еще плотнее сдвинулись, держа друг друга за руки, за вещевые мешки, за шинели. Свиста пуль не было слышно, и все же казалось, что вверху, над головами, мелькало что-то острое и пронзительное.
В стремительном беге прошло еще полчаса, стрельба, все так же не умолкая, то приближалась, то отдалялась. В стороне от дороги показалось что-то похожее на строения, и роты сразу же по неслышным командам рассыпались в стороны.
А через полчаса, когда из полумрака выплыли мягкие силуэты приземистых, под шляпами соломенных крыш домов и округлые, словно без ветвей, купы реденьких деревьев, по всему волнистому взгорью черными брызгами взлетала земля, сверкали отполированные лезвия лопат, тянулся сладкий запах людского пота.
Чернояров грузно ходил по растянутой в ниточку цепи батальона, щуря усталые, глубоко запавшие глаза. Подойдя к копавшему рядом с солдатами Лесовых, он постоял, ударом ноги о ногу сбивая налипшую грязь, хрипло, с натугой проговорил:
— А вы шли бы лучше на батальонный НП, оттуда все на виду, а тут всего клочок поля перед вами. Да и нужны вы не только этому взводу, а всему батальону.
— А у меня в каждом взводе свой окоп, — взглянув на Черноярова, с улыбкой ответил Лесовых.
— Ну если так, другое дело, — также дружески улыбаясь, сказал Чернояров, — присядем, я познакомлю вас с новой задачей батальона.
Дружеская улыбка, мягкий, без прежней отчужденности разговор Черноярова и особенно его впервые высказанное желание ознакомить с задачей батальона — все это было так несвойственно и так ново для Черноярова, что Лесовых подумал даже: «Что это с ним? Совсем другой человек».
