Это простая, веками отшлифованная социальная вертикаль сохранялась на протяжении множества поколений, она воспринималась схаями такой же естественной данностью, как воздух, вода, огонь или земля под ногами. За все время пребывания в Схайссах Мартин ни у кого из схаев не обнаружил потребности в каких-то реформах. Иногда он специально спрашивал, не хочет ли кто изменить порядки в племени. Его собеседники обычно некоторое время молчали. Потом задавали один и тот же вопрос:
– А зачем?
– Чтобы жить лучше.
– Разве мы плохо живем? – удивлялись ящеры.
– Нет, – признавал Мартин.
И на него смотрели со снисхождением. Видимо, для того, чтобы схаи осознали необходимость развития, требовалось очень серьезное потрясение. Внутренние войны и эпидемии входили в круг привычных явлений и к этому не приводили.
Ящеры имели подобие религии, поклоняясь некоему Мососу, огненному божеству, которое в глубокой древности сошло с небес и дало начало всему сущему.
– А кто породил нас, мягкотелых? – коварно спрашивал Мартин, надеясь породить сомнения.
– Не Мосос, – отвечали ему.
– Не Мосос, значит?
– Это уж точно. Что он, враг нам, что ли.
Вот, дальше этой констатации пытливая мысль схаев проникать не желала. Пока.
Легенда об огненном боге, спустившемся с небес, в принципе могла иметь космическую основу. Но добыть какие-то факты, либо подтверждающие, либо опровергающие внешнее происхождение ящеров Мартину не удавалось. Дело очень осложнялось отсутствием письменности, схаи лишь изредка пользовались примитивными пиктограммами. Исторические сведения они передавали из поколения в поколение устно.
Эпос у них был, да. Некоторые сказания глухо упоминали о летающем шатре, доставившем отцов-прародителей в Схайссы, однако этих упоминаний было маловато для выводов. В Схайссах случались ураганы, во время которых шатры летали и во множестве, и с большой легкостью, что вполне могло послужить толчком для фантазии народной. Целиком же эпос Мартину услышать не довелось. Пленник, пусть даже и почетный, не может быть удостоен такой чести.
… дождь, сырость, серость, слякоть. Смотреть не хотелось. Иржи отошел от окна. Утро называется!
Прогретый, но не совсем просохший полушубок. Хлопотливая фигурка матери. Она поднимает печальное лицо.
– Сынок, не ходи мимо мельницы.
Иржи привычно кивает. В деревне давным-давно знают, кто живет на этой мельнице.
– Ведьма она, эта Промеха, – говорит мать, настойчиво глядя ему в глаза.
– Да, многие так считают.
– Потому что правда.
– Правда, правда… Кто ее знает, правду.
– Люди. Люди все знают.
– И про нас?
Мать вздыхает.
– Нет. Про нас глупости болтают.
– Ага. Про нас, значит, глупости.
Мать не спорит. Но и не соглашается. Вместо этого говорит о другом.
– Ты все больше похож на отца, Иржик.
– Это плохо?
– Когда человек делает много хорошего чужим… Родным мало остается.
Мать отворачивается. Иржи подождал немного, но больше она ничего не сказала. Тогда он открыл дверь.
– А завтрак? Сыночек, я все приготовила…
Он чувствует жалость.
– Спасибо, мам. Я не хочу есть. Потом.
– Когда – потом?
Передернув плечами, он надевает полушубок.
– Да на выпасе. На левом берегу. Подальше Замковой горы. Там трава хорошая.
– Не ходи мимо мельницы, слышишь? Иди через брод.
– Так и сделаю. Не надо беспокоиться.
– Обещаешь?
В глазах ее появляется такое ВЫРАЖЕНИЕ…
– Обещаю.
Он обнимает ее и целует.
– Отец вернется, мама.
ВЫРАЖЕНИЕ усиливается, а потом исчезает.
– Я верю, Иржик. Обязательно вернется. Он тоже обещал.
Низкое небо навалилось на деревню. Тучи плыли над самыми трубами. Снизу к ним тянулись остатки тумана. Печные дымы, наоборот, лениво стекали с крыш, расходясь по дворам, огородам, кривым переулкам.
От запаха плохо горящих дров першило в горле. Сквозь дым и туман глухо пробивалось мычание коров. Казалось, что уши чем-то забиты. Кругом сырость, сырость и сырость. Плетень за ночь так разбух, что калитка не открывалась. Иржи плюнул, полез через верх, зацепился об острый колышек и порвал рукав. День начинался скверно.
Он откашлялся и щелкнул кнутом. Тотчас за соседним забором истошно заорал петух. А над колышками показалась голова Иоганна. С полей его шляпы капала вездесущая вода.
– Это ты, парень?
– Гутен морген. Кому еще быть?
Иоганн спрятал штуцер. За его спиной на крыльце стоял маленький, но воинственный Фридрих с отцовской шашкой в руках.
– Ого! – сказал Иржи. – Кого побеждать собрались, готтенскнехты?
Иоганн замялся.
– Да мало ли что. Пес вот всю ночь выл.
– Эка новость. Когда он не воет?
– Сегодня Бернгардт выл голосом дурным.
– Да, петь он у тебя не умеет, – с чувством сказал Иржи.
Иоганн поднял вверх рыжую бороду и захохотал. Бернгардт с охотой присоединился.
– Все же поглядывай, сосед. Бродит в лесу кто-то, – смеясь, сказал Иоганн.
– Ты и вчера так говорил.
– Йа, йа. И вчера кто-то бродил. Не веришь?
– На то и лес, чтоб по нему бродили.
– И по ночам?
– По ночам – это да, странно. Но сейчас уже утро.
