Гавриил же наклонился к самому уху хозяина пансиона, и ухо это, оттопыренное, розоватое, с рыжими волосками по краю, дернулось.
Пан Вильчевский закрыл глаза, готовый героически погибнуть во имя родины. А Гавриил выдохнул в самое ухо, которое от этакой вольности вновь дернулось, и поинтересовался:
— Хотите денег?
— Сколько? — спросил пан Вильчевский прежде, чем осознал, что убивать его не станут.
Не сейчас.
Если б стали, то небось денег не предлагали бы.
— Двести злотней. — Вначале Гавриил собирался предложить сто, но подумал, что, по столичным меркам, это ничтожно мало. Столица и вовсе оказалась дорогой, не настолько, конечно, чтоб причинить сколь бы то ни было значительный ущерб Гаврииловым капиталам, но все же…
— Двести? — Пан Вильчевский вновь прикрыл глаза.
В нем умирал патриот.
Умирал в муках, ослепленный золотом, оглушенный самим видом полновесных чеканных монет с королевским профилем.
Монеты сии, в башни составленные, нашептывали пану Вильчевскому, что подозрения его, быть может, вовсе пусты… и в особом отделе к ним вряд ли отнесутся с вниманием… им хватает доносов… а паренек необычный… и что с того?
— Двести… — Он облизал пересохшие губы и, шалея от собственной смелости, сказал: — Триста.
— Триста, — покорно согласился Гавриил и уточнил: — Это останется между нами.
Конечно.
Пан Вильчевский был не столь глуп, чтобы кому бы то ни было рассказывать об этакой, сомнительного свойства, сделке. В глубине души он подозревал, что в том же особом отделе, куда намеревался направить результат эпистолярных своих экзерсисов, к факту продажи интересов родины по сходной цене отнесутся без должного понимания.
Совесть застонала.
А Гавриил, будто бы услышав этот стон, выложил на конторку злотень. Новенький блестящий злотень, вид которого парализовал пана Вильчевского. К первому злотню добавился второй. И третий… и на втором десятке совесть успокоилась, решив, что ничего-то такого интересного пан Вильчевский знать не знает. Вряд ли Хольму интересно, почем ныне старье по весу берут или где в Познаньске самое дешевое мясо или иные какие вещи, которые пан Вильчевский для себя полагал важными.
— Это аванс.
Пан Вильчевский кивнул, не смея отвести взгляд от золотых башенок, которые прямо-таки просились в заботливые руки понимающего человека. Небось в оных руках им было бы лучше.
А Гавриил вытер вспотевшие ладони о брюки и шепотом продолжил:
— Конечно, он ни о чем знать не должен.
При сих словах Гавриил поднял очи, воззрившись на строгое лицо государя. И пан Вильчевский, которому это лицо было знакомо до распоследней трещинки — а трещины появились уже на второй год государевой жизни, хотя ж было обещано, что лаком портрета покрыта качественным, — вновь ощутил укол совести. Непатриотично это, деньгу от Хольма брать.
Но король был строг и молчалив.
А пан Вильчевский, с совестью совладавши — во второй раз сие получилось проще, — кивнул: само собой, король о сделке, которую заключил пан Вильчевский, не узнает. Небось у особы столь высокого положения и собственных дел имеется превеликое множество. Тут порой с пансионом не знаешь, как управиться, а королевство Познаньское не в пример пансиона больше.
— Вы просто выйдете… прогуляетесь… скажем, на часок… а после вернетесь. — Гавриил почти успокоился. Надо же, нелегкое это дело — противоправные действия совершать. Хотя ежели по правде, то пока еще он ничего не совершил, лишь проявил преступные намерения, войдя в сговор с третьим лицом. Надо сказать, лицом донельзя бледным.
И глаз у него дергался, левый.
Пан Вильчевский убрал в ящик стола перья и чернильницу, ящик сей запер на ключ, а ключ убрал в кошель. Кошель же, пошитый из заговоренной кожи — в Познаньске охотников за чужим добром тьма-тьмушая, оттого и пришлось войти в разорение, выложивши ведьмаку два десятка злотней, — убрал за пояс.
Шляпу взял. И тросточку, только потом, выйдя из пансиона, сообразил, что тросточка — Гавриилова.
Он прошелся до парка и, присев на лавочку, принялся считать голубей. Птиц же в парке имелось превеликое множество, были они толсты, ленивы и наглы. Без всякого страху подходили к лавочками, едва ли не терлись о ноги отдыхающих, ворковали, выпрашивая хлеб.
— Кыш пошел. — Пан Вильчевский пнул особо наглого голубя, который подобрался к самым ногам. И голову вытянул, уставился на ботинки.
А пан Вильчевский и без голубя знает, что ботинки эти стары, не один год сменяли… еще в те времена купленные, когда маменька, мир душе ее, жива была. Но ничего. Целые. А что вид утратили, то…
Голубь заворковал, кланяясь.
Любезный, как…
Мысли вновь повернули к шпиону.
И к злотням.
Сотня авансу…
И двести после… заплатит ли? Беспокойство заставило пана Вильчевского вскочить. И вновь сесть, вцепившись в трость. Заплатит. Ежели нет, то… то найдется, чем пригрозить.
— О, какая неожиданная встреча! — Голос раздался сзади, вызывая в голове пана Вильчевского острейший приступ мигрени. — Не стоит оборачиваться… И что вы тут делаете?
— Сижу, — признался пан Вильчевский, понимая, что не смеет этому голосу противиться. И что исполнит все, чего бы он ни пожелал.
