И злость исказила черты Эмилии, содрав маску человеческого лица. Ладонь скользнула по стене, сухие пальцы впились в эту стену, раздирая, вымещая ярость на доме, что давно стал тюрьмой.
Разве о такой жизни она мечтала?
И Зигфрид… ей обещали, что Зигфрид останется жив… снова не обманули, только забыли сказать, какой разной бывает жизнь… сама виновата, влюбленная глупышка.
А дом молчит.
Матушка забылась пьяным сном. В вино ей давно добавляют настой из опиума и мандрагоры, который погружает ее в забытье. Эмилия даже завидует…
Генриетта заперлась в подвале. Беснуется. Ей Эмилия не завидует нисколько, потому что сестрица глупа, если думает, будто верная служба ее спасет… отец молится… только и умеет, что взывать к богам, которые давным-давно оглохли. Иначе почему не отозвались за столько-то лет?
Ах, как все обыкновенно, скучно… разве что голод… голод требовал нарушить запрет. Накажут? Пускай… она ведь говорила, что ей не хватает, а последняя девка и вовсе чахоточною оказалась. Что с такой поимеешь, окромя полной душевной тоски?
Нет… она ведь не до смерти. Просто возьмет малость… чтобы не умереть… и тогда, быть может, папенька разрешит выйти… к границе… на границе полно людишек, которые мнят себя слишком умными, чтобы стать чьею-то жертвой, как тот глупенький улан…
Эмилия вздохнула. И облизнулась.
Сладким был… жаль, худосочный… в будущем она подберет кого-нибудь более упитанного… а если… мысль заставила замереть.
Конечно!
Как это прежде в голову не пришло… братец ищет себе невест? А Эмилия чем хуже? Ей жених надобен… один, а потом второй… и главное, чтобы со свитой… если со свитой брать, то еды хватит надолго, и не одной Эмилии.
Она, в отличие от некоторых, про родичей не забывает.
Ложь, конечно, будь ее воля, забыла бы… ушла бы и не оглянулась, потому и не пускают. Накинули поводок на шею, того и гляди, затянут удавкой.
Ах, если бы все иначе сладилось…
Дом вздохнул вместе с хозяйкой.
А после заскрипел, протяжно так, небось тоже утомился столько-то лет не то жить, не то нежить… Она рассмеялась глупой этой шутке и, замерев перед зеркалом, крутанулась на пальчиках. Хороша ведь! И могла блистать не только в этом захолустье, в самой столице, при дворе королевском… говорят, тот двор весьма себе вольными нравами отличался.
Нет, ей бы хватило Зигфрида… она ведь его любила… кажется…
Эмилия разглядывала себя в зеркале придирчиво, пытаясь вспомнить, что же чувствовала, но в нынешнем ее состоянии из всех чувств, каковые только возможны, остался лишь голод.
Проклятье!
…и снова вздох.
И шепот, такой близкий-близкий… и будто бы прикосновение к волосам, нежное, на грани почти. Вздох в шею.
— Эмилия…
Нет никого.
А мертвое сердце колотится. Испугалась? Боги немилосердные, да кого ей-то бояться? Тот улан, когда понял, что вовсе не девица в беду угодила, но сам он, вздумал обороняться. Из револьверу шмальнул, да в самый живот. И туда же саблею ткнул… платье только попортил, а у Эмилии платьев не так чтобы много. И хоть надоели за прошедшие-то годы, но и новым взяться неоткуда… нет, ежели по нынешней моде, то братец привезет, да только мода эта Эмилии была не по вкусу.
Девки братовы в платьях гляделись уродливыми.
Да и не только в модах дело, в самом мире, что спешил меняться, не испрося на то Эмилиного согласия. И чудилось, что пока она прежняя, то и какая-то часть мира тоже… и значит, не так уж много времени прошло.
— Эмилия. — Шепоток теперь был отчетлив.
Она обернулась.
По-прежнему никого. Пуст коридор, темен.
Свет ей не надобен, без света даже лучше, однако…
— Зачем ты так поступила, Эмилия? — Теперь она узнала голос, который не слышала уже несколько столетий.
— Зигфрид?
— Кем ты стала?
— А ты? — Она все же сумела заметить не столько его, сколько размытую тень, будто слепое пятно на глазу.
— Я человек.
— А я нет! — Эмилия вскинула голову. Хотелось бы думать, что примерещилось ей, но теперь она чуяла близость… жениха?
Не жениха.
И не человека в полном смысле этого слова, люди пахнут сладко, свежим мясом, нежным мясом… от одной мысли о котором рот наполнился слюной. А от Зигфрида несло смертью.
— Я вижу. Упырь?
— Покажись!
Он двигался быстро.
И тьма, исконная тьма, которую Эмилия полагала если не подружкою, то всяко приятельницей, готовой укрыть, защитить, спрятать, предала ее. Тьма ластилась к Зигфриду, его кутала в дырявые свои шали, тень и ту прибрала, будто бы зная, что с Эмилии станется завладеть и этой тенью.
— Зачем, Эмилия? Чтобы ты завершила то, что начала тогда?
— Это не я!
Зигфрид был рядом, но вместе с тем Эмилия не могла дотянуться… хотела бы… и да, если бы у нее получилось, она бы убила Зигфрида… он заслужил смерть.
Смерть — это избавление.
— Я… я не знала, что они поступят так! Она обещала, что ты будешь жить…
— Я жил, Эмилия.
Не то смех, не то всхлип.
— Вотан видит, что я прожил каждую минуту…
— Мне жаль.
— Ложь. Ты не способна испытывать сожаления.
А вот это правда. Но без сожалений жить куда проще.
— И жалости не знаешь. Многих ты убила, моя дорогая Эмилия? — Он все-таки выступил из тьмы, ее Зигфрид.
