Около двух недель назад в последнем оставшемся в Великодержавии иностранном информационном агентстве директор Синьоретти получил предложение о встрече. Секретарь передал записку от некоего господина, поставившего вместо своего имени длинный прочерк. В постскриптуме неизвестный настаивал на важности переговоров.
Синьоретти прочел и поднял брови. Автор записки почти умолял. Удивляло и то, что директору предлагалось придти лично, но не посылать кого-то из своих коллег. «Но почему?» — подумал Синьоретти. Он уже несколько лет не писал сам и не занимался сбором информации, это была работа его подчиненных, тех, кто был моложе и быстрее, а также легче адаптировался к сложным условиям этой страны. Директор тщательно осмотрел записку. Тяжелый почерк, очень сильный нажим, особенно в окончаниях длинных слов. «Указано время и место… Не пойду. Если это серьезно, то они снова выйдут на связь — тогда и подумаю. Боюсь я идти один, боюсь, — сокрушался директор. — Дикое время, дикие люди, словно вернулись средние века. Провокация, шантаж, угрозы? Хотят прижать мое агентство? Ну что же, им это удастся, как удалось с другими независимыми организациями. Вольные замки падут, останется королевский дворец, полный шутов и палачей».
Такие мысли держали его в напряжении довольно давно. Если агентства, наконец, не станет, если запретят их деятельность здесь — придется возвращаться домой. Но как? Тут личное… Так рвался сюда Синьоретти, так горел — человек пожилой, семейный, преуспевающий — здесь, в Великодержавии, рай для журналиста! Дерзкие факты, разоблачения, огромная жажда информации у народа, огромная жажда обрести профессионализм у местных коллег; вот-вот эта страна поймет, постигнет, поймает западный ветер свободы… А сейчас, когда опускаются руки, когда удивляешься порой, насколько эти люди не уважают себя, как они беспомощно злы, как они вообще еще живые — как я приеду к жене, которую оторвал от себя на десять лет, к детям, которые усмехнутся: «Что, папа, как там? Ты уже научил их свободе?» Старший сын, богослов и философ, будет, конечно, иметь в виду свободу выбора, которую всем предоставил Бог. А выбору, сын, их учить не надо. У них и так огромный выбор. Например, товаров, на которые не хватает денег. Выбор болезней, от которых здесь не умеют лечить. Выбор из двух зол, или даже больше… И самый главный, традиционный — кого ненавидеть. Ну, тут большая тема, большая беда… В общем, никому не нравится терпеть поражение, подумал директор. Ненавидят, в основном, нас, носителей других языков, носителей другой культуры; или даже носителей просто культуры, здешней — их все меньше…
А пока есть агентство — есть люди, крепкие, веселые. Они как будто светятся на фоне местного уныния и сумрака. Некоторые даже друзья… Хотя Синьоретти не любил заводить друзей. За годы работы в Великодержавии столько их предало его, предало работу. Их купили, напугали? Слухи; люди с непроницаемыми лицами, непонятные телефонные звонки, одна заказная статья, другая, третья… Смотришь, а человек-то уже не светится. Вот загадка, да? А я — нет, не вернусь домой так, чтобы отводить глаза. Не дам себе поставить мат, лучше кулаком по доске — трах! Да это и не игра — у меня фигур вдвое меньше и тот, играющий за черных, держит меня под прицелом. Направил револьвер и держит!..
Именно после такой записки закрылось агентство «Независимое бюро», в соседнем здании. По слухам, чтобы освободить журналистов, взятых в плен на войне, понадобились огромные деньги и выполнение каких-то там особых условий… Невероятными усилиями собрали деньги, а выполнить условия обещал генерал из Великодержавной Службы Безопасности, ВСБ. А через месяц смотрю закрылось «Независимое бюро», кто-то уехал, кто-то перешел ко мне, а кто-то вообще пропал…
Идет война, настоящая война! Нет, не та, что с Островом, который поднялся против Великодержавии, борется за независимость от центральной власти… Нет, война всех против всех, и не найти союзников в этой войне.
Через день в кабинете директора раздался телефонный звонок. Говорил глухим, нарочно измененным голосом автор той записки.
— Почему вы не пришли?
— Я вам не доверяю, — ответил Синьоретти. — Почему вы не подписались? Почему обратились именно ко мне? Странно было бы придти на встречу неизвестно с кем, одному. Что вы хотели сообщить?
— Очень важная информация! Надо немедля предать огласке это дело, иначе все погибло. Почему именно к вам… Мы встречались в Европе, нас знакомили, — сказал голос, и Синьоретти узнал его. Он чуть не назвал его по имени, но осекся — их могли слышать.
Синьоретти обещал встречу. Назначили в кафе.
В кафе появился грузный и равнодушный парень, он отвел директора в другое кафе, далеко от агентства. За столиком сидел господин Халиев, в прошлом спортсмен, также в прошлом депутат Великодержавской Думы, а ныне Бог знает кто. Кажется, коммерсант, но на свой манер. Кто их, местных, разберет? Синьоретти кивнул ему.
— Вы мне звонили?
