И как в свое время увлекали Новикова различные хлопоты по литературным делам, так увлекли его теперь хлопоты, связанные с Пушкиным, — будь то заседания пушкинской комиссии, всевозможные пушкинские вечера и изыскания пушкиноведов. В Великую Отечественную войну Новиков оказался на Урале, но и там образ Пушкина был его спутником: десятки и десятки раз выступал Новиков с чтением отрывков из своей книги о Пушкине, неутомимо собирая средства на постройку самолета «Александр Пушкин», который выполнил роль защитника родной земли. Для Новикова это было не только патриотическим делом; это было выражением всего внутреннего его существа. Он хотел служить народу, делал это в меру своих сил, но как определить степень участия того или другого писателя в пробуждении высоких благородных чувств у читателя? Когда снимаешь урожай, то не подсчитываешь, сколько семян было посеяно и какие из них дали всходы. Пусть на необъятных полях нашей литературы Новиков засеял — говоря столь близким ему сельскохозяйственным языком — хотя бы четверть гектара, но можно по справедливости сказать, что посеяны им были сортовые семена, а как известно, даже горсточка добрых семян может обеспечить будущие обильные урожаи.
Иногда вечером или даже почти в полночь раздавался телефонный звонок, и Новиков своим мягким, высоким голосом чуть стеснительно говорил:
— Ну конечно, опять я с просьбой.
Просьба была всегда о ком-нибудь, главным образом о человеке беспомощном, больном, о ком-нибудь из потомков того или другого писателя-классика или о старом литераторе. Здоровье уже не позволяло Новикову присутствовать на заседаниях Литфонда, в котором он столько лет работал, он передоверял свою заботу о людях другим, и не было ничего приятнее, чем позвонить Новикову после заседания и сообщить, что та или иная помощь оказана.
— Ну, слава богу, — говорил он облегченно, и казалось, что и весь следующий день будет освещен для него этой радостью.
Существует расхожая характеристика: «хороший человек», но характеристика эта далеко не простая, а весьма обязывающая. Понятие «хороший человек» может быть связано и с представлением о благодушии и незлобивости. Однако Новиков остро ненавидел все то, что ложно, неискренне и искажает образ человека; а в отношении работы писателя он был непримирим ко всему тому, что создано не путем самоотверженного, неутомимого труда, «святого беспокойства», а путем умелого деланья своей литературной карьеры. В последнем сборнике его избранных стихов в разделе «Арабески» есть не одна строка, направленная против карьеристов и дельцов.
В той большой книге, которая называется советской литературой, одним писателям принадлежат целые страницы, другим только строки. Но случается, что строки бывают значительнее многотомья. Иван Алексеевич писал свои книги честной рукой. Его «Пушкин в изгнании» останется в истории нашей литературы, останется и не одно из его глубоких по раздумьям стихотворений. А такое четверостишие может по праву украсить любую хрестоматию:
Силу, которую дала Новикову родная земля, всегда почувствуешь в его книгах, и, право, для творческой биографии писателя этого так много, что можно ничего и не прибавлять.
В Вере Фигнер было очарование душевной чистоты. В маленьком, сухоньком теле этой восьмидесятилетней старушки была стиснута огромная воля. Ее душевная принципиальность и строгость поражали именно тем, что, пронесенные с далеких семидесятых годов, они только больше утвердились со временем. Такой была Вера Фигнер на протяжении всей долгой своей жизни. Двадцать лет провела она в казематах Петропавловской, а затем Шлиссельбургской крепости, но какую жесткую отповедь услышал бы тот, кто посмел бы назвать ее жизнь трагической! Жизнь, обращенная к одной цели, жизнь, обогащенная нравственным опытом, не может быть названа трагической. Двадцать лет заключения в крепости и двадцать лет не угасающего ни на миг духа, несломленной воли — вот итог этой жизни, богатой духовными радостями.