«Сижу уже за 3‑й главой «Марнское чу40». Я и военный агент, я и историк, я и литератор, я и мемуарист — вот в чем трудности моей писательской деятельности», — пишет он в одном из писем ко мне. «Надеюсь, что не заснете от чтения моих мемуаров», — пишет он в другом письме. «Я сделал все от меня зависящее, чтобы они не напоминали произведения Пуанкаре! Надо изложить в литературной форме сложнейшую и полную трагизма военную операцию: разгром Бельгии, Франции, наступление германской лавины на Париж и «Марнское чудо». Мой отчет об этих днях «слишком хорошо составлен», дает понятие обо всей этой операции в том преломлении, в каком она представлялась мне в те дни. Хочется прямо списать, но тут-то и драма — это военная история, если хотите — даже прекрасный деловой мемуар, но не литературный роман. Да куда деваться с географическими названиями, как дать понятие о театре не сражения, а войны?! Нужно ли вообще давать картину войны в военном, техническом аспекте? От генерал-майора этого можно потребовать, для писателя (даже Льва Толстого) требуется снисхождение, широта, обобщающие мазки, быт, нравы, солдаты, портреты. Тону, и «некому руку подать».
Волновали его попутно и другие вопросы. «Вопрос французского фашизма, или, что то же, социальной опоры Петэнов, не достаточно у нас изучен», — пишет он в другом месте. «Источники его — последствия мировой войны — я, между прочим, пытаюсь вскрыть в 5‑й книге... Пишу это для того, чтобы заинтересовать Вас углубленным изучением французского фашизма, с которым нам несомненно придется иметь дело. Врага надо изучать заблаговременно».
Алексей Алексеевич Игнатьев был солдатом в высоком смысле этого слова. «В строю не шелохнуться, душой не покривить» — являлось для него лозунгом на всех этапах его многосложной жизни. Не было предела его восхищению, когда он говорил о Советской Армии. Ему нравилось в ней все, и прежде всего та высокая сознательность, которая делает солдата полководцем, а полководец никогда не перестает быть солдатом. Письма военных по поводу его книги были для него самым большим наслаждением. Он вслух перечитывал их, считая письма эти наивысшим признанием его писательской деятельности. Наряду с предметами военного обихода в его шкафах стояли книги с дарственными надписями советских писателей, полюбивших и его несомненный литературный талант и благородство его личности; среди этих книг в первом ряду стояли книги его большого друга — Алексея Толстого.
Внешний облик Игнатьева был особенный. Его высокая фигура — он был почти на голову выше других, — подтянутость, громкий, но всегда в меру, голос, умение, когда он иронизировал, придать голосу какие-то плачущие ноты, иногда даже склонность к некоторой буффонаде — все это было своеобычное. Всегда чистейше по-военному выбритый и собранный во внешнем быту, в домашнем быту — в халате кирпичного цвета, в накрахмаленной рубахе с какими-то брыжами — он напоминал иногда людей того старинного склада, которые склонны к чудачествам, к детской впечатлительности и даже восторженности по самым незначительным поводам. То он вдруг восхитится фартуком на ком-нибудь из домашних, то надолго растрогается приходом какого-нибудь старого солдата, который его знал, — и тогда нет конца воспоминаниям, — то по-детски порадуется новогодней украшенной елочке.
В последние годы, однако, Алексей Алексеевич все чаще становился задумчивым. Это происходило главным образом потому, что он чувствовал в себе недохватку сил для того большого, что положил себе сделать: он задумал работу на годы, а времени ему уже оставалось мало. Как-то, сидя за обеденным столом в нашу последнюю с ним встречу, он стал вдруг отрешен.
— Принесите мне папку с планом, — попросил он домашних.
Ему принесли папку, и он достал план своей будущей книги, которую продумал до конца, хорошо зная, что книги этой уже не напишет. Так пусть же сохранится хотя бы план, написанный под его диктовку на машинке, сохранится свидетельство его несдающегося духа: человек долга, он хотел до последнего своего часа выстоять на посту.
Имя Алексея Алексеевича Игнатьева останется не только потому, что его исключительная биография определяет категорию тех честных русских людей прошлого, которые в полную силу своей безупречной совести перешли на сторону народа. Оно останется и потому, что книга Игнатьева, образная, отлично написанная, звучит не только в пределах той эпохи, какая в ней изображена. Она разоблачает и те современные зловещие фигуры политических и военных деятелей, которые по следу своих предшественников, действовавших в первую мировую войну, лелеют замыслы о новой мировой войне, третьей по счету... Старый солдат, Игнатьев передал молодым силам отточенное оружие своей ненависти к тем, кто хотел бы повернуть вспять историю, и свою любовь и уважение к тем, кто делает новую историю во имя блага народа.
«Награды не знаю выше доверия», — написал он в своей книге «Пятьдесят лет в строю». Доверие нашего народа было Игнатьеву оказано, и доверие это он оправдал.