Продолжая собирать книги и поныне, я каждый раз, радуясь какой-либо находке, вспоминаю холодное помещение «Старины и книги» на Большой Дмитровке и высокую фигуру Леонидова, который со страстью и благородной жадностью книжника перебирал драгоценные книги из бутурлинской библиотеки.
Это была та же страсть, какую с величайшей экспрессией передавал Леонидов в своих ролях, страсть человека, одержимого мыслью, любовью, гневом, влюбленностью или ревностью, и как жаль, что именно одержимость мыслью Леонидову пришлось передать в мало удачной пьесе Леонида Андреева «Мысль». Леонидов вообще не сыграл всего того, что мог и хотел сыграть. Его лучшие роли остались несыгранными. Но ведь и писатель обычно считает, что его лучшие книги остались ненаписанными...
Как-то, вернувшись из Италии, я привез подаренную мне древнейшую римскую монету. Зная страсть Леонидова к нумизматике, я рассказал ему об этой монете, и вот неожиданно, не предупредив меня, Леонидов зашел ко мне с единственной целью взглянуть на монету. Когда я увидел, как он держит ее в руке и как он дыхнул на динарий, чтобы поверхность затуманилась и потом отчетливее проступило изображение головы Деи Ромы, я не смог удержаться, чтобы не подарить в свою очередь этой монеты Леонидову. Он недоверчиво посмотрел на меня, потом как-то недоуменно, совсем по-детски, гмыкнул, потом засмеялся каким-то странным, несколько деревянным смехом: смеяться он не умел.
— Как хорошо, что вы равнодушны к нумизматике, — сказал он только, но пожал мою руку по-восточному, прижав ее к груди.
На книги в моей библиотеке он посмотрел равнодушно: его обуревали уже иные страсти.
Вероятно, через год-другой он охладел и к нумизматике. Единственная страсть, пожиравшая его всю жизнь, было искусство, которому Леонидов отдал много своего стихийного огромного таланта, и как истинному художнику ему казалось всегда, что это только подступы к главному, что главное лишь предстоит ему сыграть. И все же, когда думаешь о судьбе Леонидова, всегда сожалеешь о том, что главного, к чему Леонидов стремился, он так и не сыграл.
Нет, наверное, ни одного собирателя книг, который не знал бы имя Шибанова. Свыше полувека работал он с книгой, и историю русского книжного дела нельзя представить себе, не вспомнив имени Павла Петровича Шибанова.
Я познакомился с ним, когда он был уже на закате. Искушенный в книжном деле, познавший книгу на протяжении свыше полувекового общения с ней, он знал о ней все, как знают, скажем, врачи человеческий организм. Свыше полувека занимался он наукой, которая кажется непосвященным чрезвычайно скучной и ограниченной, — библиографией. Библиография — это, помимо прямого ее назначения, наука о судьбе книги. Судьбы книг бывают всякие: трагические, кончавшиеся сожжением или гильотиной — резальным ножом; великолепные по блеску и признанию; горькие по непризнанности; потаенные по редкости и ненаходимости; обидные, когда нераспроданные издания сбывались на вес, или с преувеличенной карьерой, с раздутым успехом, после которого возникали небытие и забвение.
Страсть к описанию книги, к изучению ее судьбы была у Шибанова исключительной. Его дезидераты, его каталоги за годы работы в «Международной книге», наконец его оригинальные работы и исследования по книжному делу — это поистине путеводители по лабиринтам русской книги, начиная от палеографического изучения рукописей, первопечатных псалтырей и евангелий, напечатанных в Кракове или Венеции, и кончая редкими брошюрами начала ХХ столетия.
Как все книжники, Шибанов был хитер и к чужой любознательности подозрителен. С книгой он расставался неохотно. За полувековую свою работу с книгой он узнал и страстотерпцев библиофилов, и высокопоставленных собирателей, вплоть до великих князей, и заслуживающих почтительного уважения просветителей и знатоков, вроде Ефремова или Барсукова, и нуворишей, отдающих дань очередной моде, будь это мода на первые издания классиков, на путешествия или на масонские книги. Своим несколько гнусавым, чаще всего скучающим голосом Шибанов редко кого приваживал; приваживал он только тех, в ком жила такая же, как и в нем, страсть к книге. В этом смысле он был достоин высокого уважения.
П. П. Шибанов
Я помню, как покойному московскому собирателю Остроухову я рассказал как-то, что у Шибанова есть в продаже все восемь глав «Евгения Онегина» в обложках и даже неразрезанные. На другой день московский извозчик привез из Трубниковского на Кузнецкий мост длинную, сутулую, знакомую всей старой Москве фигуру Остроухова. Они встретились с Шибановым, как два коршуна над безгласно простертой перед ними добычей — редчайшим по сохранности первым изданием «Онегина». («Чудный, живой экземпляр», — как образно определил впоследствии грустным, гнусавым голосом Шибанов.)
— Прослышал я, — сказал Остроухов небрежно, как бы говоря о мелочишке, — что есть у вас «Онегин» в главах... мой экземпляр куда-то завалился.
Шибанов только скучающе втянул ноздрями воздух.