— Александр Николаевич, ведь это будет просто грех, если вы не напишете воспоминаний, — сказал я ему раз, задолго до выхода его книги. — Ведь сколько замечательных людей привелось вам увидеть.
— Людей я действительно повидал много, — согласился он. — Но, знаете, когда пишешь воспоминания, невольно так или иначе говоришь о себе, а этого мне и не хочется.
Впрочем, задумавшись, он стал вспоминать людей, с которыми встречался в жизни. Горький и Чехов, Шаляпин и Комиссаржевская, Коровин и Бенуа, Карузо и Баттистини, Леонид Андреев и Бунин, Бауман и Красин, Станиславский и Варламов, весь литературный, художнический, театральный мир Ленинграда по крайней мере за два десятилетия... по существу, это была энциклопедия целой эпохи во всем величии и блеске ее лучших людей.
В книге «Время и люди» есть страницы, например, о старой Москве или Иоанне Кронштадтском, попросту блистательные, написанные рукой настоящего мастера, с тонкой иронией, с превосходной наблюдательностью и глубоким знанием коренного русского языка. Книга эта была только заявкой на дальнейшие, более обширные воспоминания, написать которые Тихонову помешала долгая болезнь.
— Вот допишу, если позволят силы, второй том... тогда успокоюсь, — сказал он мне, уже прикованный болезнью к креслу. — Откройте-ка ящик стола и достаньте одну папку.
Я выдвинул ящик его старинного стола красного дерева и нашел папку: в ней оказались ненапечатанные воспоминания Тихонова, в их числе — о последних годах жизни Горького. Дописать второй том Тихонову не удалось, неизвестна судьба и того, что было им уже написано.
След в литературе писатель оставляет в своих книгах: это след зримый, вещественный. Есть, однако, и след незримый, но не менее важный для дела литературы: это работа деятеля, организатора литературной жизни, помогавшего другим писателям создавать книги. Тихонов делал это всю свою жизнь. Если можно так выразиться, он был не только музыкантом в оркестре, но и сам представлял собой оркестр по многообразию своей деятельности. Я не помню почти ни одного горячего литературного дела, в котором Тихонов так или иначе не принял бы участия. Всюду он появлялся достойно и неспешно, был составной неотъемлемой частью нашей литературы, радовался всем ее удачам и болел всеми ее горестями.
— Литература у нас превосходнейшая... надо только не подгонять писателей, не стирать отличие одного от другого, — сказал он в ту пору, когда щедро раздавались привилегии писателям именно за то, что они разительно походили один на другого. — И все равно, литература наша по цельности своего ощущения мира, по своему призыву единственная... ну, и, конечно, по роли, которую она играет. Попробуйте-ка создать себе представление о нашей эпохе без литературы! — добавил он торжествующе, по-горьковски радуясь великому назначению Слова.
Образ этого уральского золотоискателя, намывшего впоследствии немало золота в литературе нашей, останется не только как образ писателя, но и как замечательного литературного деятеля.
— Не всем дано быть Чеховым или Горьким; но в литературе надо все-таки прошагать, а не проползти, — сказал он мне как-то. — А иначе и огорода городить не стоит.
Про Тихонова следует сказать, что в литературе он именно прошагал, и пусть он оставил всего одну книгу, время и люди сохранят его в памяти.
На стене рабочей комнаты Ивана Никаноровича Розанова был вырезан широкий прямоугольник. Он был обращен в сторону смежной комнаты, где помещалось редчайшее, вероятно единственное в Москве, собрание книг по поэзии.
Самую высшую радость Иван Никанорович испытывал несомненно тогда, когда в комнате с книжным собранием зажигали свет, и эффект сверкающих корешками книг XVIII и XIX столетий поражал посетителя... Вырезанный прямоугольник служил как бы рамой для великолепного зрелища, и этот торжественный спектакль Розанов был готов повторять без конца, пытливо наблюдая за выражением лица посетителя. Сам он часами сидел на низеньком диване под этим прямоугольником, любуясь трудом своей жизни, воплощенным в книги, влюбленный в поэтическое слово с таким детским простодушием, что это трогало даже тех, кто не очень интересовался поэзией.
И. Н. РОЗАНОВ
На протяжении десятилетий создавал Розанов свою замечательную библиотеку. Для него не было на необъятном поэтическом поле лишь изысканных цветов, он собирал и скромнейшие полевые цветы, и чем скромнее и незаметнее был цветок, тем бережливее укладывал его Розанов в свой гербарий. В этом была не только любовь к книге, но и сочувствие к личности безвестного сочинителя с его зачастую нелегкой судьбой.
Педагог и знаток литературы, И. Н. Розанов оставил немало написанных им книг, а такая его книга, как «Песни русских поэтов», еще долгие годы будет служить источником познания русской поэзии.
Любя книги, Иван Никанорович испытывал особую любовь и к собирателям книг: он хорошо знал, что собирательство связано со многими годами поисков, удач, ошибок и разочарований и что оно требует не только одержимости, но и самоотречения.