— Когда снова откроются театры, надо будет начать с чего-нибудь шумного, веселого, чтобы люди встряхнулись. Довольно этого мрака! У меня от синих лампочек начинается радикулит, — кивнул Михоэлс в сторону вестибюля гостиницы и, взявшись рукой за поясницу и изображая, что у него именно от синего света начался радикулит, он простился и заковылял в сторону входа в гостиницу.
Я вспомнил это ночное прощание с Михоэлсом и его слова о шумном, веселом спектакле, попав в 1945 году на удивительный по краскам, движению, ритму и режиссерским находкам спектакль «Фрейлехс», поставленный Михоэлсом.
Как это свойственно многим большим драматическим актерам, Михоэлс был чрезвычайно отзывчив на юмор. Юмор он ощущал органически. Во время войны, в Ташкенте, он с Алексеем Толстым, тоже человеком артистическим и необыкновенно чувствовавшим юмор, разыграли на вечере в пользу эвакуированных детей какую-то придуманную Толстым сцену, в которой оба исполняли роль плотников. Вся задача заключалась в том, что оба плотника без слов принимались заколачивать гвозди в самые неподходящие по ходу действия моменты, заглушая других исполнителей. Сохранилась фотография, на которой Михоэлс и Толстой сняты в картузах и косоворотках, и те, кому привелось увидеть эту сцену, говорили, что Михоэлс изображал русского плотника так, словно всю жизнь только и плотничал.
С Михоэлсом сердечно дружили и Алексей Толстой и автор мемуаров «50 лет в строю» А. А. Игнатьев. Я вспоминаю, как искренне горевал Игнатьев, когда у него исчезла как-то самопишущая ручка, подаренная ему Михоэлсом.
— Я так любил этого человека, и мне так дорого все связанное с ним... это человек неповторимый, — сказал Игнатьев. — И чистый он был человек, такой чистый.
И много раз впоследствии, вспоминая о Михоэлсе, он грустно задумывался, как бы перечитывая одну из самых глубоких страниц в своей жизни.
Михоэлс дружил далеко не со всеми и меньше всего был склонен к тому необязательному приятельству, какое часто бывает в актерском быту. Но если он любил человека, то любил его глубоко, можно сказать, по-отечески.
С. М. Михоэлс
Однажды, ранней весной, проходя по Тверскому бульвару, я увидел на скамейке против большого серого дома, в котором оба они жили, Михоэлса и Зускина. Зускин необыкновенно выразительно сидел с повинным видом, сложив обе руки на коленях, свесив голову и сдвинув несколько внутрь носы ботинок. Он изображал, будто виновато вздыхает, а Михоэлс изображал, будто отчитывает его. Сцена явно предназначалась для проходящих мимо, а отчасти и для меня. Я подошел к ним, но оба сделали вид, что не обратили на меня ни малейшего внимания.
— Ты после гриппа, или ты не после гриппа? — строго допрашивал Михоэлс. — Я тебя спрашиваю: ты после гриппа, или ты не после гриппа?
Зускин судорожно вздохнул.
— Я после гриппа, — прохрипел он.
— Если ты после гриппа, то кто тебе позволил выйти для променада на бульвар? Кто тебе позволил? Московский градоначальник? Сейчас нет градоначальников. Может быть, начальник пожарной команды?
— Ребе, — хрипло выдавил Зускин, — у меня от ваших криков опять начинается грипп.
— А, у тебя от моих криков опять начинается грипп? А у тебя до моих криков тоже начинался грипп? — и так далее в духе интермедии, где один был школьником, а другой школьным учителем.
— Смотрите на него, — сказал Михоэлс. — Тоже герой. Генерал Скобелев. Марш домой! — заключил он и повел Зускина, действительно рано вышедшего после гриппа, домой.
У ворот дома Зускин всхлипнул.
— Вы видите? — сказал Михоэлс. — Он еще хлюпает.
Они ушли в глубь двора, и возможно, что интермедия продолжалась и на лестнице, уже без свидетелей: они оба вошли в придуманные ими роли.
Игра Михоэлса была всегда полна такого философского обобщения, что зрители, даже не зная еврейского языка, на котором он играл, понимали все психологические оттенки исполняемой Михоэлсом роли.
Я вспоминаю короля Лира в исполнении Михоэлса. Ослепший, потерявший веру в мир, обманутый старик двигался по сцене, ощупывая дрожащей вытянутой рукой воздух. Михоэлс подчинил себе пространство сцены, он один заполнял ее, его дрожащие руки, казалось, дотягивались до самых колосников — такова была пластическая сила его искусства.
После спектакля один из зрителей, делясь со своей спутницей впечатлениями, сказал:
— Я почему-то думал, что Михоэлс невысокого роста.
Он был в такой степени захвачен трагедийной силой таланта Михоэлса, что даже зрительно воспринял его образ в соответствии с масштабами трагедии. В своей автобиографии Михоэлс писал, что именно невысокий свой рост он долгое время считал препятствием для поступления на сцену.