Он и не уставал слушать эту музыку. Для него не было большей радости, если в литературе появлялось что-либо соответствующее его духовной и эстетической потребности. Николай Иванович прожил всю свою жизнь в самых недрах нашей литературы, знал ее ходы, радовался ее успехам, огорчался ее неудачам, тонко понимая свойства и особенности писателя, ненавидя нивелировку и расхожие образцы.
— Вы не думайте, что я тихий, — сказал он мне как-то со своей застенчивой, милой улыбкой. — Я совсем не тихий, только я не умею шуметь.
Он хотел этим сказать, что никогда не примиряется с тем, что ему чуждо или враждебно. Его статьи по вопросам литературы были всегда отличительны по своей глубине, но книг у Замошкина не осталось. Он так и не успел собрать свои статьи в книги, он всегда говорил, что главное им лишь задумано, нужно только сесть за рабочий стол; но сесть за стол ему не пришлось: ведь если бы он засел за работу, то остались бы без его помощи десятки молодых литераторов, и Замошкин по своей строгой совести не мог обмануть этих надежд. Свой собственный писательский труд он откладывал на завтра, отлично сознавая при этом, что завтра для него может и не наступить.
В последний раз мы побывали с ним в Ярославле. Стояли летние жаркие дни, поездка оказалась утомительной. Николай Иванович был уже смертельно болен, но мы еще не понимали этого и даже подшучивали над его недомоганиями. Он поборол для этой поездки болезнь, он хотел ходить по улицам старинного города, заходить в его музеи, просиживать в мастерских у художников, блуждать по набережной, вдыхая глубокий воздух Волги, — он хотел жить. Он хотел жить и тогда, когда два месяца спустя я побывал у него в одной из московских больниц, откуда он уже не вышел.
— Ужасно не вовремя я заболел, — посетовал он, — столько дел, а главное — срывается поездка по Белой и Чусовой, в которой я должен был принять участие.
Он не сознавал, что говорит голосом, которого уже почти не слышно.
— Уже астры, — сказал он, поглядев на цветы в вазе на окне, — как жалко времени... осенью я всегда как-то лучше работаю.
На столике рядом лежали книги: он читал, хоть две-три минуты в день, но читал; он не мог жить без литературы, без новых книжек, журналов, это был для него кислород.
Николай Иванович оставил то, что не поддается библиографическому учету: он оставил множество взлелеянных им всходов, и не один молодой литератор во всех концах нашей страны сохранит благодарную память о своем учителе — учителе бескорыстном, страстно влюбленном в литературу, страстно заинтересованном в ее расцвете. И если всходы эти уподобить написанным книгам, то Николай Иванович написал много томов, оставив нам глубокий урок своей прекрасно прожитой жизни.
Иногда человек соединяет в себе столько талантов, что одно его появление уже располагает к чему-то неожиданному и увлекательному. Он внутренне богат в такой степени, что щедрота его таланта проявляется решительно во всем, даже в обычных повседневных делах.
Соломон Михайлович Михоэлс принадлежал к числу таких внутренне богатых людей. Его необыкновенная артистичность проявлялась во всем, к чему бы он ни обратился. Люди театра могут написать о том, каким выдающимся актером был Михоэлс, но Михоэлса отличали и выдающиеся человеческие качества. Он был из числа тех достойных самого глубокого уважения натур, которых всегда трогает судьба другого человека и которые никогда не пожалеют сил, чтобы так или иначе помочь тому, кто нуждается в помощи.
Михоэлс неизменно приносил с собой обаяние своего таланта. Его глубоко философская игра обращала к памяти о великих актерах, покоривших наше поколение, будь то Качалов — Бранд, Москвин — «мочалка» Снегирев, Леонидов — Дмитрий Карамазов, Моисси — царь Эдип... Михоэлс стоял в ряду этих покорителей человеческого сознания.
Актерский успех Михоэлса всегда был большой, но в быту, в обращении с людьми, Михоэлс был в такой степени скромен и задушевен, что непосвященный никогда не мог бы предположить артиста в этом невысоком, обычно державшемся в сторонке человеке с огромным философическим лбом, и притом артиста огромного трагедийного темперамента.
В какой бы роли ни выступал Михоэлс, в нем всегда чувствовался актер-гражданин, как это всегда чувствовалось в игре Качалова или Москвина, и когда началась Великая Отечественная война и голос Михоэлса прозвучал с трагической силой и в притихнувшем Колонном зале, и не на одном антифашистском митинге, то для тех, кто знал Михоэлса, это было закономерным выражением его страстного гражданского существа. Михоэлсу не пришлось переключаться для нового вида деятельности: общественная деятельность всегда была тесно связана с его деятельностью человека искусства. Сила его ораторского слова была так же велика, как и сила его актерского слова, и эмоциональное воздействие его речи всегда было огромным.