Ему хотелось продлить этот необычный обед с химической фабрикой, изготовлявшей кофе. Он должен был закончить день в каком-нибудь портовом кафе, где собираются самые разнообразные люди со странностями, которые он неизменно хотел разгадать. Был уже вечер, на Эльбе гудели пароходы, и ветер гнал дождь с Северного моря.
— Здесь немало несчастных существ, в этих портовых кафе и пивнушках... биографии многих из них заслуживают целой повести. Писатель должен все знать и видеть.
Цвейг уверенно шел к какому-то облюбованному им кафе в порту возле Эльбы. В кафе было малолюдно и сидело несколько девушек, искавших ночного знакомства.
— Поглядите на эту девушку, — сказал Цвейг, заказав чашку кофе. — Я уверен, что только большое пережитое ею несчастье привело ее сюда.
Он был несколько старомоден в поисках пострадавшей души, но ведь это именно он сопоставил с великими тенями Бальзака и Диккенса — Достоевского. Полчаса спустя он был уже знаком с этой девушкой, час спустя знал всю ее биографию, находя в обычности этой женской судьбы необычные черты, приукрашенные его фантазией художника. И вместе с тем можно было поразиться, с каким доверием к Цвейгу, которого она совершенно не знала, девушка рассказывала о своей жизни. Он подкупал какой-то глубокой, светившейся в нем задушевностью.
«Мне кажется, что до него никто еще не писал о любви так проникновенно, с таким изумительным милосердием к человеку. И повторю, с таким глубоким уважением к женщине, в чем она давно нуждается и чего всемерно заслужила...» — написал о нем М. Горький.
Цвейг был думающим художником. Широко обобщая историческую личность, он старался в ней выразить эпоху, в которой личность эта действовала. Оттого его книги-биографии перерастают задачу характеристики той или иной личности. Они становятся документами эпохи, и мастерство Цвейга дает жизненную правдивость всем его догадкам психолога и художника. «Стефан Цвейг — редкое и счастливое соединение таланта глубокого мыслителя с талантом первоклассного художника», — сказал о нем еще М. Горький. «Мы должны сознавать, что мы только пролагаем путь новым поэтическим силам, созидающим и преобразующим мир», — сказал скромно о себе Цвейг.
Он любил жизнь, украшенную чувством. Он хотел видеть мир, направленный к лучшим и благородным целям совершенствования человеческой личности. Множество людей во всех частях света, знавшие Цвейга, навсегда полюбили чистоту и благородство его натуры.
— Я до этого не доживу, — сказал он горько в поздний час, когда уже закрывалось это портовое кафе. — Но я завидую тому, кто напишет когда-нибудь жизнь Ленина.
Цвейг был путешественником. Он ездил в Испанию, Шотландию, Индию, был в Северной Америке, Канаде, Кубе... Но, живописуя волевые характеры, вроде Магеллана или Америго, он был человеком очень хрупкой и болезненной впечатлительности. Любое горе было ему внятно, ни от одного страдания других он не отворачивался, как зачастую это делают многие, оберегая свое спокойствие. Но это не был расплывчато-неопределенный гуманизм. Цвейг умел отличать все фальшивое в людях. Он умел негодовать и ненавидеть, когда дело касалось угнетения или ущемления прав человеческой личности. В этих случаях он был неумолим.
С Цвейгом у меня была переписка на протяжении ряда лет. Он любил присылать, помимо писем, открытки с видом родного ему Зальцбурга, с замком на лесистом холме, с отрогами Альп, в долине которых протекает река Зальцбах, — города, где, может быть, в память великого его уроженца Моцарта, производят в изобилии музыкальные инструменты. Каждое письмо Цвейга является отражением его большой души: он всегда думает о главном, забывая о личном. Цвейг тяжело, как беспримерную катастрофу, пережил первую мировую воину. Все последующие годы он жил в предощущении новой, надвигающейся трагедии. Это было не безотчетное чувство, а анализ событий, какой так умел производить Цвейг, сопоставляя исторические факты при изучении отдельных характеров.
«Кризис во всей Европе принял ужасающие формы. Презренная, глупая дипломатия создает все новое и новое напряжение, препятствуя экономическому единению, а невероятный успех России пугает ее, хотя она и начинает понимать, что ее власть и привилегии скоро придут к концу. Но именно потому, что они это знают, они еще используют время и власть; это поистине один из видов умственного ослепления или в этом есть глубокий метафизический смысл. Всегда, когда в истории что-нибудь находится накануне заката, у осужденных на гибель теряется в такой мере рассудок, что они не только не видят своего конца, но даже ускоряют его приход: десятилетие после войны в Европе будет в этом смысле служить образцом для будущих историков», — пишет в одном из писем ко мне Цвейг.
Посетив в 1929 году Советский Союз, Цвейг не оставляет мысли побывать в нем еще.
«Как жаль, что мы не отправились вместе к Тихому океану. Если бы вы подождали месяц или два! Я планирую совместно с Мазереелем совершить большую поездку по России».