Во фраке, высокий и торжественный, художник дожидался, когда великая княгиня подойдет к домику Нащокина.
— Ваше высочество, — сказал Галяшкин, — домик этот — одно из чудес искусства. Он связан с именем величайшего русского порта. Не угодно ли вам осмотреть его комнаты, в одной из которых можно увидеть фигурку Пушкина, читающего стихи?
— Какая милая вещь! — сказала великая княгиня. — Надо будет обязательно показать ее детям.
— Ваше высочество, домик этот мог бы послужить основанием для организации музея Пушкина... ведь это давно является мечтой его почитателей.
— Попробуйте написать об этом министру просвещения, — ответила великая княгиня, и художник понял, что на ее помощь рассчитывать нечего.
Огни в домике погасли, и несколько дней спустя в фуре для перевозки мебели он был перевезен обратно на квартиру Галяшкина.
— Послушай, Яков, — сказал художник брату, — не попытаться ли нам выставить домик в Москве... например, в Литературно-художественном кружке? Я довольно хорошо знаком с поэтом Валерием Брюсовым. Это большой почитатель Пушкина, он один из директоров кружка и, наверное, окажет нам содействие.
Некоторое время спустя в одной из зал Литературно-художественного кружка на Большой Дмитровке снова волшебно загорелся огнями крошечных электрических ламп и свечей домик Нащокина.
«Еще только одно усилие, — писал торжествующе художник брату в Петербург, — и мы заставим меценатов тряхнуть мошной, чтобы создать музей Пушкина. Домик имеет в Москве несомненный успех».
Но московское купечество было в ту пору занято совсем другими делами — строились доходные дома, — и только одинокие любители, такие же мечтатели, как и Галяшкин, стояли подолгу у освещенного домика и мысленно переносились в пушкинскую эпоху.
Домик Нащокина совершил очередное путешествие, на этот раз из Москвы в Петербург.
— У нас осталось последнее средство, — сказал художник брату. — Будет праздноваться трехсотлетие дома Романовых... я получил разрешение выставить наш домик на выставке в Царском Селе. Если домиком заинтересуется царь, может быть, отпустят хотя бы тысяч двадцать для начала, чтобы можно было приступить к созданию музея Пушкина.
С утра в тот день, когда Николай II с детьми должен был осмотреть выставку в Царском Селе, Галяшкин был в величайшем волнении. Он дожидался возле своего домика. Свечи в домике были зажжены, по бокам стояли лавры в кадках. Медленно, в окружении семьи и свиты, приближался Николай II.
— Оригинальная вещь, — сказал он так же, как сказала в свое время великая княгиня Мария Павловна, — и фигурки совсем как живые. Вы являетесь создателем этого домика? — спросил он Галяшкина.
— Ваше императорское величество, — ответил Галяшкин, — я являюсь только реставратором этого домика. Я по профессии художник и сделал это потому, что преклоняюсь перед именем русского гения.
Николай недовольно посмотрел на него и проследовал дальше: по этикету можно было только отвечать на вопросы императора, а не вступать с ним в беседу...
В 1921 году некий молодой человек разыскал в Москве брата художника Галяшкина; молодой человек оказался посланцем народного комиссара просвещения Луначарского.
— Анатолий Васильевич просил передать вам, товарищ Галяшкин, что в Москве на одном из складов мебели удалось разыскать домик Нащокина. Вы являетесь его реставратором, и Анатолий Васильевич очень просит вас заняться восстановлением домика, который весьма пострадал. В будущем домик сможет стать одним из экспонатов музея Пушкина. На первое время предполагается передать его в Исторический музей.
Так осуществилась мечта братьев Галяшкиных. Домик Нащокина находится ныне в пушкинских залах Эрмитажа.
Я записал эту повесть у постели семидесятишестилетнего больного старика, разделившего некогда со своим братом радость находки и реставрации нащокинского домика. Памяти Якова Александровича Галяшкина, историка по образованию и страстного почитателя Пушкина, и должна быть посвящена эта запись.
В белый вечер, скорее в белую ночь, я подошел к бронзовым монументам Генрику Ибсену и Бьернстьерне-Бьернсону возле Национального театра в Осло. Фосфорический свет, казалось, только разгорался, и каждая цветушая ветка дерева была отдельной со своими цветами, как в стереоскопе. Северная белая ночь стояла над городом, над ближними к театру улицами Драмменсвейен и Иоганс-гата, уже затихшими в этот час.