Его кабинет с рукописями, книгами, креслом, в котором писатель «поджаривал ляжки», уцелел только на рисунке Рошфора. Той Франции, которую живописал Флобер, давно уже нет, в другой век вошла она со своей тревожной историей, но на многие десятилетия запечатлевает великий писатель человеческие характеры в их преемственной связи...
В Вувре, на берегу Луары, в одной из самых солнечных, богатых виноградом и вином долин Франции, стоит памятник с надписью «Знаменитый Годиссар», сооруженный в честь одного из персонажей Бальзака. Во фраке, с цепочкой, украшенной медальоном, через грудь, с поднятой рукой рассказчика, стоит этот бронзовый предок современных Годиссаров, которые не перевелись и до сих пор во Франции... Печальная история мадам Бовари и поныне волнует читателя, как волнует его и судьба Евгении Гранде: подлинное искусство всегда побеждает время.
Вещи обступают посетителя маленького павильона на берегу Сены. По ним познаешь провинциальный быт прошлого века и уединенную жизнь писателя. Чернильница в виде лягушки, в рот которой обмакивал гусиные перья Флобер; маленькие трубочки, которые он постоянно курил; афиша с объявлением о первом представлении «Саламбо»; волосы Флобера, которые сберег Анри де Ренье; чучело попугая, служившее Флоберу моделью для «Простого сердца», и синие листки писем, на которых уже выцвели чернила.
Но не отдалено, а лишь приближено временем искусство Флобера, сумевшего силой своего таланта сделать героев девятнадцатого века живыми нашими современниками. Обращаясь к великим прозаикам Франции, всегда в первую очередь думаешь о Флобере. Он дополнил «Человеческую комедию» Бальзака, показав в своих романах не только историю нравов современной ему Франции, но и с замечательной силой насытив эту историю плотью и кровью человеческих характеров. К источнику чистой речи Флобера припадет еще не одно поколение, принося свою благодарность великому труженику и искателю Слова.
С высокого холма, обвитого автомобильной дорогой, виден Руан. В дымке, в голубом тумане, лежит он со своей готикой, ажурными шпилями собора и со своей индустрией. Трубы заводов давно оттеснили память о провинциальных дельцах, начинавших эпоху промышленного капитализма. Робкий юноша уже не добирается до Парижа, чтобы с высокого холма оглядеть прекрасный и жестокий город, который он хочет покорить. Сентиментальное воспитание давно сменилось уроками двух мировых войн, и чувствительным сердцам пришлось познать не одно разочарование. Но на многие десятилетия вперед предусмотрел Флобер нравы тех людей, которыми движут лишь алчность, корысть и эгоизм, и поэтому страницы его писем и книг тревожат и поныне своим страстным призывом к труду и к борьбе за искусство.
Если не куст жимолости, то анемоны и розы, которыми богата долина Сены, зацветут еще не в одну весну на том месте, где жил Флобер, прославив этот мир процветания и не упустив в нем ни одной краски, ни одного запаха, ни одного щебетания птицы в своих неустанных поисках великолепия Истины.
Мы приехали в Стратфорд, на могилу Шекспира. Желтые с черным ленты — цвета шекспировских празднеств — украшали автомобили, дожидавшиеся представителей двадцати шести стран. Каждая страна поднимала свой флаг в честь великого драматурга.
Стратфорд сам походил на театральную постановку одной из шекспировских пьес, этот город со своими домами XVI века, из окон которых выглядывали женские лица. Девушки в голубых платьях образца моды елизаветинской эпохи, с золотыми сетками на головах, раздавали пучки вереска. Глашатай в красном камзоле, с золотой булавой возглавлял шествие. Золотая тяжелая цепь с гербами и эмалевыми эмблемами, синяя мантия и длинная трость с набалдашником из слоновой кости отличали мэра города. Музыканты в красных с золотом куртках шли впереди. Музыка напоминала вступление к одному из пышных и торжественных представлений Шекспира. На площади длинным рядом уходили мачты со спущенными флагами и государственными гербами двадцати шести стран.
Прозвучали фанфары, и двадцать шесть огромных стандартов всползли на вершины мачт. Потом заиграл оркестр, и полурота британских солдат и ученики школы, в которой учился Шекспир, в соломенных шляпах и отложных широких воротничках, накрахмаленных почти до сияния, возглавили шествие по улицам города.
Мы пришли в дом Шекспира, где он родился и жил. Это было бедное и грубое жилище. Провисшие потолки, источенная червями мебель, криво сколоченная школьная парта Шекспира. Все было скудно и убого в этом ветхом доме, связанном с именем одного из величайших людей. Часто застекленные окна, сквозь которые слабо проникает свет, кожаные кувшины, оловянная посуда и мебель с вырезанными изображениями святых...