Проворно взбежав на башню, Никита Карамышев кинулся к перильцам.
— Что там? Пошто казаки сумятятся? Драка, что ли, учинилась? — спрашивал он караульного.
— Не ведаю, господин Никита Иванович, — отвечал караульщик. — Видать, что драка, а за что и почему бьются — не ведаю.
— Ах, чертовы детушки, что творят-то! — сердито сказал воевода. — Поубивать до смерти могут друг дружку. А ну наряд посыльный ко мне на конях кличьте и мне коня ведите!
Сбежав с воротной башни, Никита Карамышев вскочил на коня, за ним казаки из наряда посыльного и наметом кинулись на драку.
— Стой, чертовы дети! — наезжая на пеших и пробиваясь к самой середке, грозно кричал воевода. Казаки, завидев Никиту Карамышева и городничего с нарядом конным, поутихли и стали расступаться.
На острожке тоже приметили воеводу и стали со стен спрыгивать. Потные, красные, взлохмаченные, в снегу, тяжело дыша, они молча смотрели на воеводу.
— Что тут делается? — строго спросил Карамышев. — За что разодрались в воскресный день и к службе церковной не пошли, охальники?!
— Вестимо, охальники, предерзостные и богомерзкие, — поддакнул появившийся поп.
— Кто заводчик драки сей? — продолжал расспрос Карамышев, все больше начиная в гнев входить.
— Дозволь, господин воевода, слово молвить, — невесть откуда взявшийся, выступил вперед Тимошка Рваный.
— Говори, — приказал Карамышев. — Тихо все вы, не горланьте! Говори, чего знаешь.
— А заводчик всему Афонька, конной сотни рядовой казак. Он драку и побоище учинил. И он же казаков конной сотни на казаков пешей сотни натравливал. Говорил, что-де пешие противу конных ничего не стоят и что он-де один пойдет на десятерых пеших. А еще, господин Никита Иванович, бью тебе челом на того же Афоньку, как он седни срамно и бесчестно царя-государя облаял и его величеству срам учинил. А какими словами лаял, того даже и вымолвить не смею, язык отымется.
— Так, — протянул изумленный Карамышев. — Так. Стало быть, междоусобие и смуту осередь казаков заводишь да государя лаешь? Ты это что, Афонька? А ну отвечай, так ли все это?
— Не так то вовсе. То извет на меня по злобе Тимошка несет.
— А как же все было? Говори доподлинно, как есть, без утайки, по чести и совести. На тебе еще иные вины есть, кои я простил тебе до времени. И ежели ты опять чего непотребное учинил, то худо тебе будет.
— Не так все было, господин воевода.
И Афонька стал сказывать, что драки промеж казаков никакой не было, и дурна никакого друг против друга не чинили, а все было полюбовно и шутейно.
— Потешный бой мы вели за острожек снежный, что ребятишки слепили.
— Вот что. Так ли это? — спросил Карамышев у других казаков.
— Так, истинно так Афонька сказывает, — подтвердили казаки.
— Так. Вы завсегда «так» скажете. Всегда друг за дружку держитесь. Знаю я вас. Хоть и не так, а все «так» норовите доказать.
Воевода глянул строго и остановил взгляд на Афонькином атамане Дементии Злобине.
— А, и ты здесь, — оборотился к нему Никита Карамышев. — Прослышал, поди, про Афоньку своего. Ты вот слышь, какое челобитье на него есть? Государя лаял твой Афонька, бесчестие величеству нанес. Это что же такое? Ну, ответствуй. Скажешь тоже — шутейно лаял? На правеж поставлю!
Афоньке бы и в смех то дело, как же он царя лаял, когда тот царь шахматный был. Но тут уж не до смеху стало. Никита Карамышев строг был к разным своевольствам и уж такого ввек бы не простил казаку, как поношение государя.
Озлился Афонька. Вот поди же. За каждый пустяк на казака с допросом. А тут дело-то дурное вовсе, из-за черта Рваного крутись теперь.
— Ничо я не лаял никого, — сказал он. — Ты, господин Никита Иванович, разберись допрежь, чем наказанием стращать.
— Ты как мне отвечаешь! — взбеленился воевода.
— А вот так. Потому что неправда все то, что Тимошка-пес сказал. Я, господин Никита Иванович, завсегда радел к службе государевой и в мыслях никаким делом на величество царское ничего не мыслил. И царя я не лаял. Говорю же — извет на меня от Тимошки, потому как он есть сучий сын, и за извет тот я тебе на него сам челом бить буду, чтобы за тот донос лживый и за срам от людей повинные деньги он мне уплатил.
— Не могет того быть, чтобы Афонька на величество царя-государя бранным словом обмолвился, — вступился за Афоньку Дементий Злобин. — Он, верно, к службе государевой завсегда радение имеет и усерден во всех делах.
— Потатчик! — покосился на Дементия Карамышев. — Обожди, не лезь. Ответствуй не мешкотно: лаял ты царскую милость аль нет?
— Лаял, лаял! — закричал Тимошка. — Сказывал, язви-де царя того, а еще потом черными словами обозвал, а какими, сказать не смею.
— Так было? — допытывался Карамышев.
— Так, да не так. Царь-то шахматный тот был, — крикнул Афонька. — Это чо ж такое?! Изругался я потому, как игра не так пошла.
— Чего городишь-то? — вскинулся воевода. — Я тебе спрос веду нешутейный. Али на пытку стать хочешь?
