Домовину с телом Афоньки подняли и хотели установить на телегу. Но пришедшие не дали. Они взяли домовину с телом и понесли на плечах, меняясь поочередно. Поп и дьякон творили молитвы, а в остроге все звонил колокол.
Когда подошли к подворью казаков Мосеевых, Афонька-середний поклонился низко всем и поблагодарил за отца, за то, что почтили его в последний раз. Просил завтра приходить на погребение и на поминальный обед, всех, кто здесь есть.
Все стали расходиться всяк со своей думой. А внук старого Афоньки, Афонька-меньшой, вдруг осмелившись, подошел к Петру Саввичу, воеводе, и, попросив дозволения говорить, стал допытываться у воеводы, не знает ли он, воевода, хорошо грамотного человека, который мог бы исполнить одну волю покойного старого Афанасия.
— Что у него за воля такая была? — с удивлением и любопытством спросил Мусин-Пушкин.
Афонька объяснил ему. Воевода и вовсе изумился. Потом, обернувшись к новому подьячему, сказал ему:
— Слышал, Зиновий Иванович, что этот казак, внук покойного, сказал?
— Да, Петр Саввич, слышал. Зело это удивления достойно.
— Вот и запиши с его слова все, что он расскажет, если есть желание.
— Запишу! Как бог свят запишу. И это будет занятнее, чем иные заморские повести, которые читают некоторые наши бояре и дворяне.
— Запиши сибирскую повесть нашего времени. Может, молодому государю Петру Алексеевичу поглянутся те сказки. Он до диковинного охотник.
Казак Афонька, слушаючи этот разговор, вопросительно глядел на нового подьячего. Тот подошел к нему.
— Как будет время, казак, приходи ко мне, я выполню твою просьбу.
Афонька поблагодарил.
Через несколько дней, когда все в доме улеглось после погребения деда Афоньки, он пришел к молодому подьячему. Они сидели долго-долго, не один день и не одну неделю. Афонька все рассказывал, а тот, торопясь, записывал его сказы.
