В сарае было темно и стояла какая-то страшная тишина, лишь изредка нарушаемая боязливым вздохом, робким покашливанием. А где-то рядом за стеной монотонно и однообразно постукивали подкованные сапоги жандармских стражников.
— Воды! — в беспамятстве пробормотал профессор. — Дайте воды!..
Зашелестела солома. Тихо забулькала из бутылки вода. В углу возле профессора кто-то уже хлопотал, смачивая ему голову. Сознание к Петру Михайловичу вернулось лишь ночью. Некоторое время он лежал притаившись, пытаясь угадать, где находится. Ему казалось, что возле него по-прежнему гестаповцы.
— Кто здесь? — спросил он шепотом.
— Свои, Петр Михайлович, свои, — ответили ему.
Кто-то не удержался, приник к нему и заплакал.
— Не нужно плакать, — прошептал профессор. — Воды дайте…
Ему поднесли ко рту бутылку. Он долго и жадно пил из нее. Потом заложники накормили его, чем могли.
Один крестьянин снял с себя нижнюю рубашку, потихоньку разорвал ее и осторожно перевязал профессору раны на руках и на ногах.
Все это делалось впотьмах, без слов и с такой трогательной заботой, что кое-кто не удержался и снова начал всхлипывать.
— Не надо, — еле слышно проговорил профессор. — Не надо… И стонать не следует… Пусть не думают, что мы малодушны!..
На дворе взошла луна. Сноп тусклого света пробился сквозь небольшое оконце в сарай.
Темнота немного рассеялась. Уже можно было вблизи различать фигуры и бородатые лица заложников. Как только профессор увидел рядом с собой знакомую фигуру Степана Шевченко, вдруг словно забыл о ранах.
— Не слыхали, Степан, — лихорадочно зашептал он, — — вышли наши из окружения?
Заложники поняли, что сейчас это его больше всего беспокоило. Но, к сожалению, никто из них не знал, где теперь партизаны, удалось ли им прорвать окружение.
— А каратели?.. Куда каратели направились?..
— Говорят, Вовчанский лес окружают, — произнес кто-то в темноте.
— Вовчанский?..
И все заметили, как впервые радостно вздохнул профессор. Он сразу же оживился, будто его известили, что его вот-вот должны освободить.
— Да уже скоро… — тихо заговорил он. — Слышите? Уже под Киевом наши…
Заложники, затаив дыхание, ловили горячие слова профессора Буйко. Многие из них впервые слышали, что Красная Армия уже переходит Днепр. Именно в эти дни гитлеровцы особенно яростно шумели в газетах и по радио о непобедимости своей армии. Даже распространяли слухи, будто их войска снова подошли к Москве. И вдруг в этом темном сарае–тюрьме крестьяне услышали такую желанную и такую радостную весть: «Наши под Киевом!»
А из угла, где все время что-то скреблось, неожиданно подполз вспотевший дед Порада.
— Ну, Петр Михайлович, счастливой дороги! Поспешайте…
В углу заложники расковыряли некогда замурованную отдушину и проломили в стене дыру.
— Дырка выходит в яр, — объяснил дед. — Яром до камышей. А там — пусть вас пречистая оберегает!
Профессора охватило волнение: он не знал, что ему готовят побег.
— Спасибо, спасибо, друзья мои, — горячо прошептал он. — Не знаю… чем вас и отблагодарить…
И вдруг, подумав, заколебался:
— Нет… видимо, нельзя…
Крестьяне, недоумевающе притихли: почему нельзя? Ведь завтра, если он не убежит, его непременно казнят.
— Я знаю, — сказал профессор. — Завтра меня добьют… Но если я убегу — убьют всех вас. И не только вас… детей ваших… Раненых уничтожат. И село сожгут…
В сарае стало совсем тихо. Только теперь заложники сообразили, что, готовя побег профессору, они тем самым готовили могилу себе, своим родным и всему селу. С минуту люди находились словно в оцепенении: трудно было согласиться с профессором, но не легко было и не согласиться с ним.
Приближался рассвет. Постепенно тьма в сарае рассеивалась. На потолке вырисовывались темные от пыли и паутины контуры перекладин, а на полу — согнутые фигуры людей — молчаливые, задумчивые, беспомощные.
Никто в эту ночь не сомкнул глаз. И каждый с тревогой ждал, что принесет ему утро.
…Утром все население Ярошивки согнали на берег Ирпени. Согнали всех — от дряхлых старух до малых детей. На берегу женщин и детей сгрудили в кучу перед крайней хатой.
Это была хата Андрея Родйны. Она стояла на пригорке— небольшая, аккуратная, приветливо белея в окружении курчавых вишен. У порога росли два высоких тополя, и издали этот маленький дворик походил на миниатюрный живописный замок, который прилепился к самому краю берега, высоко подняв в небо два зеленых шпиля.
Позади толпы встали жандармы. Вдоль берега — из края в край, до самой плотины — вытянулась цепь автоматчиков. На пригорке за хатой торчали пулеметы, посреди улицы остановился танк, а вокруг села, готовая к бою, залегла крупная часть СС с пулеметами и минометами. Создавалось впечатление, что гитлеровцы готовились одновременно вести бой и за селом и в самом селе.
Вскоре за рекой показалась длинная вереница заложников, Их тоже пригнали на этот берег и поставили рядом с толпой женщин и детей.
Отдельно и под особой охраной привели профессора. Его вытащили за связанные искалеченные руки на пригорок и бросили возле тополя на возвышенности, чтобы всем было видно.
