Ракеты нашлись легко. Лихт открыл один пенопластовый футляр, оглядел содержимое. Он как-то ставил на свою яхту ракеты по требованию сумасшедшего ближневосточного золототорговца. Лихт согласился до того, как их увидел: трубчатые бомбы, самопальное подражание немецкой конструкции времен Второй мировой. Золототорговец весь рейс просидел на палубе с включателем в руке, надеясь обстрелять катер береговой охраны. Хорошо, что они ни одного не встретили; Лихт перерезал провода зажигания за полчаса до выхода в море.
Однако это было нечто совершенно другое, аккуратное и впечатляюще компактное. Так этот гробик может уничтожить корабль? Чертовски неромантично.
Лихт почуял запах чего-то кроме металла и смазки, вроде как тухлого мяса. Он положил ракету и прошел в дальний конец ангара. Увидел разрубленную дверь, кучу негашеной извести на полу, что-то темное, длинное под кучей. Вернулся к ракетам.
Лихт никогда не был романтиком. Уж так повелось в семье.
Отец Оуэна Лихта продавал пресную воду и провиант немецким подводникам. Дед возил оружие в Ирландию. Оуэн расширил семейное дело.
Дедушка Лихт сочинил семейную традицию: увлекательную ложь про династию контрабандистов, возивших самые разные запрещенные товары и самых разных беженцев: французских аристократов, шотландских ковенантеров, моряков Непобедимой армады, норманнов, римлян. По легенде, Лихты отправлялись на войну только ради денег; именно военные деньги, выплаченные наличными под покровом страха, составили капитал Лихтов. Дед говорил, войны будут всегда и Лихты всегда получат свою долю.
Через несколько недель после смерти отца Оуэн нашел старую бумагу в рамке, незаполненную накладную на груз судна «Королева Моргауза Оркнейская». На ее обороте было написано:
Ниже расписались тридцать человек. Оуэн заглянул в журналы. Рейс был отмечен, а значит, не выдуман. Шон Лихт мог изготовить фальшивый сувенир, чтобы показывать туристам, но не стал бы подделывать запись в судовом журнале. Есть ложь, и есть ложь.
Мир Оуэна перевернулся. Выходит, отец все-таки был героем. Цинизм Лихтов оказался такой же выдумкой, как их семейная история. Затем Оуэн начал узнавать про ядерную войну, великий свет и великую тьму и понял, что ему не осталось даже части в великой афере. Для него не будет опасных рейсов и тайных грузов. Только ядовитый пепел в пустом море.
У Оуэна не было ни жены, ни детей. Матросов – лишь столько, сколько нужно. Двадцать лет он плыл наугад, пока американец не показал ему путеводный свет. Тогда Оуэн понял наконец, что Лихты сами творят свои легенды. Дед утверждал, что принадлежит к династии контрабандистов. Отец выдавал себя за циника. Оуэн рассеет пепел над морем.
Он погрузил ракеты в «Лендровер», накрыл брезентом, защелкнул задний борт кузова, подошел к дверце. Глянул на небо. В воздухе чувствовалось приближение дождя.
Лихт сел в «Лендровер» и поехал на север.
Скин-хауз оказался больше, чем Хансард ожидал, раза в четыре-пять больше усадьбы сэра Эдварда Четвинда. Две стороны дома были в лесах, рабочие восстанавливали фахверковые стены. Печные трубы были подперты стальными укосинами.
Дверь открыл стройный молодой человек в зеленом шелковом костюме итальянского покроя и теннисных туфлях. У него были светлые кудрявые волосы и круглые очки без оправы.
Хансард протянул удостоверение Белой группы.
– Меня зовут Николас Хансард. Я историк…
– Эллен?! – проговорил молодой человек, глядя мимо Хансарда.
– Привет, Хью, – тихо сказала Максвелл.
Хансард посторонился, пропуская молодого человека в зеленом костюме.
– Я… хм…
Максвелл сказала:
– Николас, это Хью Кин, двадцатый баронет Скин.
– Двадцать второй, но кто считает? – Кин протянул руку.
Когда Хансард ее пожимал, Эллен сказала:
– Хью, Николас хотел бы посмотреть дом. Можно?
– Конечно, можно. Заходите, заходите, вы оба. Господи, Эллен, ты не была здесь с тех пор, как умер отец, двадцать первый баронет. И, если позволите, мистер…
– Хансард. Николас Хансард.
– Мистер Хансард Николас Хансард, я рад приветствовать в моем смиренном жилище такого охрененного везунчика. Эллен, милая, обними убитого горем неудачника, а?
– Да ладно тебе, Хью, – сказала Эллен и обняла его.
Хансард смотрел, слегка удивленный, но (он предполагал) не ошеломленный. А может, он был ошеломлен, но не удивлен. В любом случае, объятие длилось долго, затем баронет Скин сказал: «Прошу за мной, дамы и господа, в музее просьба соблюдать осторожность», и они вошли.
Кин показал им комнатку священника, где лежали документы, пока рабочий не извлек их на свет впервые за четыре столетия.
– Мы надеялись, там будет скелет или что-нибудь в таком роде, – сказал баронет. – Хоть какой-то колорит, солидная история с привидением на худой конец. Но хренушки.
