— От камрадов.
— Теперь я буду сообщать тебе военные новости, — негромко говорит Валерий. — А ты передавай их своим товарищам. Согласен?..
Через несколько дней я вижу на аппельплаце Валерия и Костылина. Они сосредоточенно беседуют. Еще через несколько дней вижу Костылина с Иваном Михеевичем. И опять Иван Михеевич, кажется, строит из себя простачка.
Я член подпольной организации Маутхаузена. Я подпольщик, настоящий антифашист. Радости моей нет предела. Я снова боец великой Красной Армии, и пусть в моих руках пока нет ни винтовки, ни автомата; пусть подразделение, к которому я теперь принадлежу, по-прежнему плотно окружают враги; пусть борьба неравная — мы воюем. Мы тоже наносим удары по врагу — мы, маленькая частица нашей сражающейся Родины…
— Надо помочь полковнику Иванцову. Старик сильно ослабел, помереть может. Будешь носить ему похлебку, — приказывает мне Иван Михеевич.
— Есть, — отвечаю я.
— Гляди только, не попадись. Обстановка сейчас — сам понимаешь…
Я понимаю. После покушения на Гитлера эсэсовцы особенно лютуют. Уголовники, одно время было поджавшие хвост, опять приободрились.
Не исключено, что установлена слежка за заключенными-коммунистами и, конечно, в первую очередь за советскими старшими офицерами.
— Возьми в вашрауме мой котелок и тащи, — говорит Иван Михеевич.
И я тащу. Полковник Иванцов живет на четырнадцатом блоке. Проникнуть сейчас туда через ворота трудно: привратники стали строже; передать сквозь проволоку вовсе немыслимо: если заметит кто-нибудь из «зеленых» (уголовников), то Иванцова изобьют и вдобавок могут учинить допрос.
Заворачиваю сперва на седьмой блок и всеми правдами и неправдами получаю с Кики старый долг — сигарету (между прочим, Кики принимает меня за русского цыгана). С сигаретой в кармане я чувствую себя увереннее. Дойдя до четырнадцатого, подзываю к проволоке одного русского, судя по бледному лицу, новичка.
— Иванцова знаешь?
— Дедушку?.. Позвать?
У проволочной сетки появляется невысокий, большелобый, очень истощенный человек.
— Здравствуйте, земляк.
— Здравствуйте, — отвечает он, видимо, чуть недоумевая.
— Вы сейчас можете подойти к окну в шлафзале, в спальной комнате, — поясняю я, — к окну, которое смотрит во двор пятнадцатого блока?
— Могу. А зачем?
— Я сам из Омска (Иван Михеевич сказал мне, что Иванцов из Омска)… Поговорить было бы желательно, земляк.
— Ну, давай! — Недоумение на лице Иванцова сменяется очевидной радостью.
С привратником пятнадцатого блока я немного знаком.
— Хочешь сигарету, Юпп?
— Тебе надо войти?
— Ты угадал, старый плут.
Он совсем не старый, но такова уж форма приятельского обращения у «зеленых».
— У тебя дело? — справляется он.
— Так, мелочь, маленький гешефт.
— Одной сигаретой ты, бродяга, не откупишься.
— Ты получишь полторы сигареты, безбожник. У меня в кармане припрятан еще окурок.
— Как ты сказал?
— Безбожник (Gottloser). — Я не уверен, что есть такое слово — Gottloser — в немецком языке: я сам сконструировал его от Gottlos.
— Готтлезер мне нравится, — заявляет Юпп. — Проходи, малыш.
Шагаю в глубь двора. В одно из окон справа просовывается коротко остриженная голова Иванцова. У него круглый носик, острые морщины на лбу, под глазами отечные мешки.
— Держите. — Я быстро протягиваю в окно котелок.
Он приседает и минуты через две вновь показывается, вытирая ладонью губы. Пустой котелок я прячу под куртку.
— Спасибо, — говорит он. — Но вы, конечно, не сибиряк.
— Нет… Пожалуйста, завтра в это же время опять подойдите сюда.
— Спасибо, — повторяет он. На его выцветших глазах внезапно проблескивают слезы. — Я уж не спрашиваю, кто вы.
— Я солдат.
— Это вижу. Спасибо тебе, солдат. — Иванцов, видимо, стесняется слез… Напрасно стесняется, думаю я. Я же все понимаю… Хотя и у меня ни с того ни с сего начинает пощипывать в носу: честное слово, сидит в окне такой вот плешивенький полуживой старичок, нос пуговкой, под глазами мешки, а ведь он полковник Красной Армии, полковник-артиллерист, когда-то гроза для немцев.
— У вас пухнут ноги?
— Пухнут.
— Завтра я постараюсь принести вам хлеба вместо баланды. А то от брюквы вы еще больше распухнете.
Иванцов кивает. Мы прощаемся… Если Иван Михеевич завтра даст опять суп, размышляю я, то я обращу его в хлеб. Я знаю, как это сделать: я опытный бандит, большевистский выкормыш, старый «хефтлинг».
Я боец антифашистского подполья. Я безмерно горд, что могу снова воевать с врагом — не в одиночку, не в составе мелкой группы, которая должна куда-то просачиваться; я чувствую, что нас много, мы едины, и мы не только обороняемся, но и наступаем…
— Работать как можно медленнее, — говорит мне Валерий. — Наши это понимают, а вот с некоторыми иностранцами сложнее. Кого ты знаешь из каменщиков-испанцев?
— Антонио.
— Что за человек?
— Он друг моего камрада, коммуниста Маноло.
— Тогда вот что… поговори сперва с Маноло. Скажи ему, что мастерские строятся слишком быстро, или лучше просто пожалуйся осторожно на каменщиков, это будет естественнее. Скажи, что вы, русские, не поспеваете за испанцами-каменщиками.
— Но они тоже не спешат, Валерий.
