Ходить с ним было интересно. Он многое помнил о старой Одессе и охотно сравнивал прошедшее с новым. Называл имена бывших хозяев дворцов на морском берегу, показывал улицы, где при царе происходили погромы и студенты собирались на сходки. А на Николаевском бульваре дядя Володя показал, где стояла скамейка, на которой народовольцы сорок пять лет назад убили ненавистного царского жандарма. Слушателем он был тоже отличным: деликатным, внимательным, никогда не подшучивал, не перебивал, не кривился, как большинство взрослых, дающих понять, что то, что говоришь, им давно известно. Наоборот, он выспрашивал каждую мелочь и кое-что даже заносил в записную книжку. Надо ли объяснять, что я из кожи вон лез, желая показать ему нашу Одессу с самой лучшей стороны.
Где мы только не бывали! В порту, на канатной фабрике, на бирже труда, в университете, даже на открытии съезда терапевтов.
Везде люди, которых мы встречали - врачи, ученые, работники порта, даже директор фабрики, - обращались к дяде Володе очень уважительно. Его фамилия всем была хорошо известна, и каждый старался «подпустить» что-нибудь насчет Индии и дядиного героизма. Но от разговоров о себе он почему-то уклонялся. Только однажды, когда мама спросила, видел ли он английскую королеву, дядя Володя просто, как о сущей безделице, сказал, что в 1897 году королева Виктория вручала ему орден. В другой раз он вспомнил, как его пытались отравить змеиным ядом и только случайность спасла ему жизнь.
За всеми этими вскользь брошенными замечаниями проглядывала жизнь незаурядная, похожая на те, что описаны в книжках Луи Жаколио и Буссенара. Конечно, мне мучительно хотелось заглянуть в дядино прошлое, но задавать вопросы, которые, как мне казалось, ему неприятны, я не решался. Настал, однако, день, когда обстоятельства вынудили меня проявить любопытство.
Как-то в городе встретил я на бульваре Петьку Федорова, секретаря комсомольской ячейки нашего училища. Обменялись новостями. Я рассказал о приезде дяди Володи, о наших прогулках и беседах. Петька вдруг помрачнел.
- Из Индии, значит, из Британских колоний? - многозначительно переспросил он. - И с кем же у твоего дядьки тут налажены контакты?
Не предвидя ничего дурного, я сказал, что, кроме родственников, дядя встречается с несколькими старыми друзьями, в том числе с известным всей Одессе врачом Яковом Юльевичем Бардахом.
- Понятно, - покачал головой Петька, - значит, контакты с царскими спецами. А объектами он интересуется?
- Какими объектами?
- Ну, какими! Военными. Надо бы прощупать этого твоего дядю. Возможно, его к нам империалисты заслали.
От таких слов у меня даже дух захватило. У нас в профтехшколе Федоров считался самым политически подкованным парнем. Я первый голосовал, когда избирали его секретарем. Но тут он у меня только чудом не схлопотал по шее.
- Самого тебя надо прощупать! - заорал я. - Вот начнется учебный год, соберем ячейку да турнем тебя из секретарей, трепло собачье. Не понимаешь, что такое международная солидарность? Да?
Петька опешил. Видно, не ожидал такого оборота и уже миролюбиво спросил:
- Чего ерепенишься? Бдительность, она, брат, знаешь какая штука…
- «Бдительность, бдительность»! - проворчал я. - Понимать надо…
Но в тот вечер я ждал дядю Володю с тяжелым сердцем. Нет, конечно, я не поверил Петькиным подозрениям. Тоже мне Нат Пинкертон - король сыщиков. Но и в своем доводе о международной солидарности я тоже уверен не был.
После разговора на бульваре я неожиданно ощутил себя вроде бы обиженным, обделенным. Как ни коротка была наша дружба с дядей, я отдался ей целиком. Не было в моей душе самой малости, которую я желал бы от него скрыть. Помнится, я даже рассказал ему о девочке с соседнего двора, которая мне очень тогда нравилась, и о заветной мечте своей - поступить учиться в военную академию. Дядя слушал внимательно и, как мне казалось, не был равнодушен к перипетиям моей не очень-то ладной мальчишеской жизни. Но почему же тогда сам он так мало говорил о себе, о своем прошлом? Не доверяет? Мне приходится заступаться за него перед посторонними, а что я о нем знаю? Ничего!
Чем дольше я думал обо всем этом, тем горше представлялась мне нанесенная обида. Очевидно, для него я просто мальчишка, бедный родственник, чье расположение можно купить какими-то подарками, лишней порцией мороженого. Плевал я на его подарки! И мороженого больше не возьму. Зачем мне каждый день таскаться с ним по городу, если нет между нами настоящего мужского доверия?
