Я вышел за ворота насупленный и раздраженный. Сел на скамейку, твердо решив при первом появлении дяди Володи высказать ему все, что накипело. Я ждал. Стало смеркаться. Дядя Володя все не приходил. Соседки на скамейке лузгали семечки. Потом и соседки ушли. В окнах стали зажигаться огни. А может быть, он уехал совсем? От этой мысли мой обличительный запал сразу угас. Вспомнилось: кроме Одессы, он собирался навестить родственников в Москве и Барнауле. Но, пока мы бродили с ним по городу, отъезд казался делом далекого будущего. И вот… Только теперь я почувствовал, как привязался к дяде, как полюбил его. Неужели уехал не простившись?
Он появился, когда я совсем уже потерял всякую надежду его увидеть. Вышел из темноты, узнал меня и, очевидно все поняв, дружески, как в день нашего первого знакомства, положил мне на плечо руку.
- Вы ждали меня? Простите. Возникли срочные дела.
Домой к нам заходить он не захотел. Коротко сказал: «Пойдемте» - и молча повел за собой через ночной город. Обличительная речь, которую я так старательно готовил, давно испарилась из головы. Я шел донельзя довольный, улыбаясь во тьме, как бездомная собака, у которой неожиданно объявился хозяин. Мы прошли мимо черной громады собора, свернули с шумной Дерибасовской и вышли на Приморский бульвар. Теперь я видел, что дядя прямиком ведет меня в свою гостиницу, куда никогда раньше не приглашал. В вестибюле величественный швейцар сделал попытку преградить мне дорогу, но мой спутник коротким решительным жестом отстранил его.
Мы ужинали в ресторане, огромном шикарном зале с пальмами в кадках и хрустящими, как снежный наст, салфетками. Собственно, ужинал я один: дядя объяснил, что после семи он никогда не ест, и только для компании выпил чашку чая. Зато мне он то и дело подкладывал всякие вкусные вещи и подливал в бокал шипучее ситро. Сначала я стеснялся своих голых локтей, пальцев с заусеницами и пыльных сандалий на босу ногу, но вскоре все забыл и откровенно предался пиршеству.
Когда мы вошли в дядин номер, настроение у меня было отличное. Усевшись в мягкое кресло, я стал оглядываться вокруг. Гостиничные картины, ковры и бархатные портьеры показались верхом богатства и изящества. Какое-то время хмельная сытость ограждала меня от грустных мыслей. Я не сразу даже сообразил, что означают три стоящие в углу, перетянутые ремнями чемодана. И вдруг осенило: упакованные, деловито сверкающие замками чемоданы - предвестники близкого расставания. Значит, дядя действительно уезжает! И этот ужин - прощальный. Мы долго сидели молча перед массивным мраморным камином, где давно уже не было ничего, кроме пыли и седой гари от некогда ярко пылавших поленьев.
- Все эти дни вам хотелось задать мне какой-то вопрос, но что-то вас удерживало. Не правда ли?
Мне стало совестно. Он даже это заметил.
- Пустяки, - сказал я как можно более беспечно, - просто болтают про вас всякую всячину. Вот и хотелось спросить… Почему вы ничего про себя не рассказываете?
Дядя долго не отвечал. Стоял спиной ко мне у высокого полукруглого окна, за которым виднелись огни порта и стоящих на рейде кораблей. Потом повернулся, сел на стул совсем близко. Медленным голосом тихо, почти шепотом заговорил:
- Людей чаще всего интересует чужая жизнь из-за пустоты своей собственной. Они радуются чужим ошибкам и промахам, ибо это оправдывает их в собственных глазах. Чужие успехи, наоборот, рождают алчность и бесплодные надежды. Бессмысленно распахивать кладовую души перед нищими: они не станут от этого богаче. Но тебе (он впервые назвал меня на «ты»), тебе я кое-что открою. Такие, как ты, начинают новую жизнь. Надеюсь, ты и твои сверстники найдете в том, что я тебе расскажу, кое-что для себя поучительное.
…Я пришел домой глубокой ночью. Сказал перепуганной маме, что провожал дядю Володю, и обессиленный повалился на раскладную парусиновую койку. Спать не мог. Меня кидало и носило по странам и морям, во времени и пространстве. Как волны в шторм, вставали и рушились перед глазами Одесса восьмидесятых годов, Париж, Лондон, Бомбей, снова Париж, Пастер и Мечников, английская королева и телохранители магараджи, бомбометатели-народовольцы и индийские «святые». Жизнь, гигантская и прекрасная, как океан, вздымалась и грохотала во мне оглушающим прибоем. Я был потрясен. И надолго. Это потрясение не прошло наутро, оно не миновало ни через неделю, ни через месяц. Я никогда больше не видел человека, который открыл мне, какой огромной может стать жизнь, если наполнить ее трудом и мыслью. Но я навсегда запомнил его.
