Это произошло в мае прошлого года. В один из тех дней, когда на бульваре пышно цвели каштаны, а на одесских, распланированных на парижский образец улицах валялись обрывки и обломки еврейского скарба, Степан Романенко стал его самым близким другом. Шел второй день погрома. Уже были разграблены лавчонки на Новом рынке, толпа разгромила многие квартиры, разнесла на Большой Арнаутской еврейскую ресторацию. Были раненые и изувеченные. Не было только сколько-нибудь решительного действия войск и полиции. Седовласый генерал, правда, пробовал уговаривать погромщиков, бивших стекла на Еврейской улице. Но увещевания его никого не остановили. Власти бездействовали. И тогда стихийно начали возникать отряды самообороны. Перед лицом опасности незнакомые между собой люди, кто с палкой, кто с кочергой, кто с лопатой, сбивались в отряды, готовые отстаивать свою жизнь. Хавкин случайно оказался в одной такой группе. Студенческая форма, уважаемая в Одессе даже самыми разнузданными погромщиками, гарантировала лично ему полную безопасность. Но разве мог он спокойно глядеть на то, как в просвещенной Одессе грабят и разоряют людей только потому, что они говорят на ином языке, носят другие имена и держатся иных верований? И все это на глазах полиции, жандармерии, «отцов города»…
На Успенской улице толпа ворвалась в квартиру бакалейщика. Рубили топорами мебель, рвали на куски одежду. Майская улица, как снегом, покрылась густым слоем пуха из развороченных перин.
- У меня есть револьвер и десять патронов, - сказал Хавкин немолодому сапожнику, который волею случая оказался во главе группы самообороны.
Рукой, черной от вара и кожи, сапожник похлопал его по плечу.
- Упаси вас боже, господин студент, сделать хоть один выстрел. Сонная полиция сразу проснется, и нам всем не миновать тюрьмы.
Он оказался прав, этот старый сапожник, хотя события развернулись не совсем так, как можно было предполагать. Одновременно с отрядом самообороны к дому на Успенской спешила еще одна группа. Владимир с изумлением увидел их в конце квартала: среди рабочих кепок мелькали студенческие фуражки. «Неужели и эти?» - мелькнула мысль. Хавкин успел разглядеть, что впереди бежит какой-то знакомый второкурсник с выбившимся из-под фуражки русым чубом. Но вспоминать его фамилию было некогда. В нескольких шагах от Владимира из окна первого этажа, где шел погром, выскочил растерзанный мальчик лет десяти. К груди он прижимал обернутую полотенцем скрипку. Толпа встретила его гоготом. Кто-то рванул из рук скрипку, и она пошла гулять по рукам. Мальчишка, как испуганный зверек, метнулся в подворотню. Скрипка оказалась у дородного дворника в белом фартуке. С минуту он разглядывал изящно поблескивающий инструмент, будто примеряя, на что эта штука может сгодиться в хозяйстве, тренькнул даже ногтем по струнам, но, не найдя в вещице большой корысти, со всего размаха хватил ее об камень. Глухо охнули лопнувшие струны. И в тот же миг будто клином рассекло гогочущую толпу: студенты и рабочие, которых Хавкин видел в конце квартала, действуя кулаками, врезались в самую гущу. Началась драка. Тяжелые сапоги с хрупом давили обломки скрипки. Хавкин пытался пробиться к дворнику, но русый второкурсник, орудуя какой-то тяжелой, зажатой в кулаке рукояткой, опередил его и одним ударом опрокинул дюжего бородача на землю. Дворник привстал, изумленно тараща на студента мутные, пьяные глаза. По ошибке он его, что ли? Но второкурсник ткнул дворника в подбородок второй раз, снова сбил и кинулся в квартиру, где шел главный бой. В ту же минуту со стороны Старого базара послышались свистки. Отряд полицейских и юнкеров начал охватывать квартал. Надо было спасаться. На первом же углу Владимира догнал второкурсник; он задыхался, по бледному лицу катился обильный пот.
- В церковь, коллега… Там не тронут, - прохрипел он, хватаясь за грудь. - Задохся я…
До величественного портала Успенской церкви оставалось пройти всего несколько домов, но студент больше не мог бежать. Он оперся спиной на какие-то ворота и весь обвис, еле держась на ногах. Тревожно оглядываясь, Хавкин теребил его:
- Послушайте, еще немного… Церковь совсем рядом. Мне туда нельзя, а вы могли бы…
Студент встрепенулся, зло блеснув глазами в сторону базара. Зашипел пересохшим голосом:
- Это вам-то нельзя? А им можно? - но тут же снова выдохся и уже через силу слабым голосом добавил: - Православная церковь, слава богу, не знается с политикой. Под ее покровом любой честный человек…
Из-за угла выбежало несколько человек, то ли погромщиков, то ли оборонцев. За ними совсем рядом слышались свистки полицейских. Студент напряг последние силы и рванулся с места.
