Хавкин не улыбнулся. По правде говоря, Клер представлял его себе совсем не таким. Этот ученый, в одиночку выступивший против охватившей мир эпидемии, смельчак, не побоявшийся ввести себе в тело заразу, от которой, если бы она вдруг взбунтовалась в его крови, нет никаких лекарств, никакого спасения, меньше всего похож на героя. У Хавкина покатые плечи, из стоячего воротничка торчит по-мальчишески худая шея. Только широкий белый лоб и какие-то странные глаза выдают характер ученого. Они мечтательны и одновременно не по-юношески строги. Клеру чудится в них несокрушимая воля и вера. Но во что верит этот человек?
Подали пиво. Обильная пена облачными клубами укрыла прозрачный напиток. Анри смахнул белое облако, дружелюбно поклонился и приподнял бокал. Хавкин кивнул. Разговор остался деловым.
- Он страдал?
- Довольно сильный жар и головная боль в течение нескольких часов. Если этих страданий достаточно, чтобы наверняка обезопасить себя от холеры, то я готов сегодня же отдать себя в руки вакцинатора.
- Смотрите, как бы вас не поймали на слове… - Хавкин впервые скупо улыбнулся. - Мне действительно необходимы люди, готовые рисковать.
- Много?
- Хотя бы десять человек.
- Они у вас будут сегодня же.
- Но у меня нет денег оплатить их риск. Бактериология - не математика, никто не может пока безоговорочно предсказать окончательный результат опыта.
- Эти люди не потребуют денег.
- Ваши знакомые?
- Нет, читатели «Иллюстрасьон». Они узнают об открытии бактериолога Хавкина сегодня из вечернего выпуска газеты. Тираж - пятьдесят тысяч экземпляров. Я верю в парижан. Не может быть, чтобы на каждые пять тысяч не нашлось хотя бы одного, готового к риску ради науки. Я, во всяком случае, буду первым.
- А что потребуется от меня?
- Только рассказать историю своей жизни и открытия. Хавкин не притронулся к пиву. Пена осела. Теперь она уже
не переливалась через край, но янтарное разводье едва проглядывало среди белых хлопьев. Занятное предложение. Интересно только знать: что, этот экс-врач просто газетный дьявол-искуситель или всерьез один из тех десяти? Во всяком случае, он сильно увлекается. Один на пять тысяч? Едва ли. Статистика подлинного героизма оперирует несравненно более скромными цифрами. Люди не так-то легко расстаются с инерцией спокойной жизни. Но кто знает: может быть, газете и впрямь удастся привлечь несколько волонтеров… Мелькнуло в памяти: одесская публичная библиотека много лет выписывает парижские газеты. Значит, весть о вакцине уже через несколько дней дойдет до всех друзей и недругов бывшего одесского студента. Кольнет одних, порадует и ободрит других. Заметку, возможно, прочтут в Бердянске, и не исключено, что о ней узнают в квартире мадам Богацкой… Как он сладок, этот яд тщеславия! Владимир резко дернулся в кресле, будто ощутил жалящее прикосновение змеи. Стыдно признаться, но мечта о славе ученого, зародившаяся десять лет назад, гнездится в сердце по сей день. Будет стыдно, если Илья Ильич или Ру, прочитав газету, проведают об этих бреднях.
Нет, уж лучше не надо пи статьи, ни тщеславных несбыточных надежд. Журналисту можно ответить, как в свое время ответил немецкий биолог Иоганнес Мюллер тем, кто просил его изложить свою биографию: «Из жизни ученого, кроме его трудов, ничто не достойно упоминания, за исключением года рождения и смерти».
Стоит ли ссылаться на Мюллера, известного своей болезненной скромностью? Если уж дело дошло до обмена афоризмами, то Клер готов привести слова человека, куда более опытного в делах мирской славы. Великий скульптор и ювелир Бенвенуто Челлини утверждал в своем знаменитом жизнеописании нечто прямо противоположное: «Все люди, всяческого рода, которые сделали что-нибудь доблестное или похожее на доблесть, должны бы, если они правдргвы и честны, своею собственной рукой описать свою жизнь». Неубедительно? Анри снова поднял свой наполовину пустой бокал. Он весел и зол. Уже одиннадцать. Через три часа интервью, из которого не написано пока ни строчки, должно лежать на редакционном столе. И, черт побери, оно будет там лежать! О чем все-таки думает этот талантливый упрямец из России?
- Сдаюсь. - Хавкин поднял руки.
Бокал его почти совсем освободился от пены. Янтарное озерцо лежит в серебряной оправе последних пузырьков. Это очень приятно: поверить человеку. Дело вовсе не в афоризмах Челли-нп. (Мало ли остроумных пустяков бродит по свету.) В голосе, в интонации собеседника Владимир уловил большее: то искреннее человеческое дружелюбие, которое нельзя оттолкнуть. Не произнесенные журналистом слова, наверно, прозвучали бы так: «Кончай болтать, дружище. Я не знаю твоих планов и принципов, но мы сверстники, и давай поговорим как друзья. Эта статья нужна нам обоим и еще многим другим людям: ведь битва, начатая в твоей лаборатории, касается всех, всего мира…» Может быть, Клер хотел сказать и не совсем это. Но так ли необходима сейчас точность?
- Как ваше имя, Клер?
- Анри.
- А мое Вольдемар, Владимир.
Они выпили, улыбнулись друг другу, как давние приятели. Клер попросил подать перо и чернила.
