— Во молодец-то! — подскочил обрадованный старик. — Приедем — покажу, как живем, по лесу проведу, и тогда уж все обсудим честь честью.
Тихо угасал знойный августовский день. В вершинах высоких берез возле дома Маркеловых позолотилась листва, смолкли голоса птиц, и только чайки беспокойно гомонились на песчаной косе Янь-немь.
Накинув на плечи пиджак, Герман ходил по берегу. Снова и снова он вспоминал разговор с Катей, пытаясь разобраться и понять, в чем ошибся, что сказал не так, чем отпугнул ее от себя. Самое обидное заключалось в том, что он впервые до конца был искренен с девушкой, не изображал влюбленного, не притворялся, не лгал. Но эта искренность вдруг обернулась против него.
Нет, он не сожалел, что сказал Кате правду: обмануть ее он не мог и не сможет — она слишком чиста для какой бы то ни было лжи. Но почему она не поверила и что теперь думает? Почему здесь все не так, как было там, в городе, в кругу своих друзей?
Герману казалось, что вся жизнь в Лахте, все, с чем он здесь столкнулся — не настоящее, призрачное, похожее на сон. Потом вдруг все переворачивалось в сознании, как песочные часы, и он начинал думать, что только здесь и столкнулся с настоящей человеческой жизнью, где все не выдумано и откровенно, как сама природа.
Герман представил Катю на тротуаре городской улицы. Обратил бы он на нее внимание? Несомненно, потому что привык всматриваться во всех красивых девчонок. И он мгновенно определил бы, что Катя — из деревни, провинциалка: скованность движений, будто на нее смотрит весь город, настороженно-робкий взгляд, необыкновенная серьезность лица. Он прошел бы мимо и через минуту уже не помнил о ней — разные ступени жизни! А Петр, тот вообще не привлек бы внимания: много их ходит таких по городу — не та одежда, не те манеры...
А сам?.. Оказался в новых условиях, столкнулся с людьми иного образа жизни — и день ото дня все явственней ощущает зыбкость своего положения, вынужден изменять своим привычкам. Там он легко находил общий язык с девчонками своего круга: угостил дорогой сигаретой, сказал два-три щедрых комплимента, сводил в ресторан — и благосклонность обеспечена. А здесь все по-другому, все не так, на первый взгляд — проще, на деле — многократно сложней...
Герман возвратился домой, когда совсем смерклось. Отец ждал его на крыльце.
— Посидим? — предложил Василий Кирикович и отодвинулся на край верхней ступеньки. — Вечер сегодня хороший. И комаров нет.
— Вечер-то хороший... — хмуро отозвался Герман.
— А что?
— Ничего... Ты почему обманул дедушку и бабушку? Ты же обещал им прийти!
Василий Кирикович встревоженно вскинул брови.
— Там был обо мне разговор?
— Не в разговоре дело. Не хотел идти, не надо было обещать. Они весь день только и оглядывались сюда, всё тебя ждали.
— Понимаешь, я прилег отдохнуть и уснул.
— Ты спал, а они — плакали.
— Плакали?
— Конечно. Ты думаешь, им приятно? В общем, сам перед ними оправдывайся, — и Герман направился в сарай.
Василий Кирикович последовал за сыном.
— Нет, ты все-таки скажи, что они обо мне говорили? — допытывался он.
Герман молчал. Ему вдруг вспомнилось все: и хватающий за сердце плач старушек, и страшное — просить помощи у мертвых, и скорбные лица деда и бабки, много-много лет проживших в одиночестве. Глухое раздражение на отца полыхнуло в его душе. Захотелось высказать все, что он понял здесь, в Лахте, что открылось ему в этот необычный тяжелый день. Он лег на матрац, закурил.
— Я жду, — прозвучал в темноте голос отца.
— Хорошо. Я скажу. — Герман затянулся, и красный огонек сигареты на несколько мгновений осветил его возбужденное лицо. — Тебе не приходило в голову, что все, кто здесь живет, считают дедушку и бабушку брошенными тобой, забытыми?
— Этого не может быть! — дрогнувшим голосом воскликнул Василий Кирикович, но тут вспомнил недвусмысленный намек Митрия и добавил: — Так может думать только старик Маркелов. Но что он знает о нашей жизни? Мы же всегда поддерживали со стариками связь.
— Какая связь?! Всего месяц назад ты говорил: у них коровка, кабанчик, десятка два кур, полный огород овощей, дед мешками ловит рыбу. А что оказалось?
— Кое в чем я действительно ошибся. За эти годы многое изменилось, и впредь мы им будем помогать больше. К тому же, как только мы приехали, я дал им денег.
— Не в деньгах дело. Старухи, которые плакали сегодня, тоже, наверно, получают от своих детей подачки, но все равно они брошены! Кто не брошен, те доживают свою жизнь с сыновьями и дочками, по-человечески.
— Не надо горячиться, — Василий Кирикович опустился рядом с сыном на свой матрац, заложил руки под голову. — Поговорим спокойно. Ты слишком взвинчен и не отдаешь отчета словам. Если бы отец и мать сообщили мне, что им плохо живется, что они желали бы переехать к нам, я бы с радостью перевез их к себе. Но они никогда не жаловались, никогда не просили помощи! Вообще для человека, всю жизнь прожившего в деревне, город тесен. Тебе, конечно, это трудно понять, но они привыкли к свободе, к этому чистому воздуху, к зелени, к соседям...
