Брови ее ползут вверх. Удивлена, будто вдруг стенка с ней заговорила. Пью мелкими глотками. Гадость какая.
— Это надо все выпить? — спрашиваю.
Она опять удивляется. Что-то говорит по-своему. Потом задумывается на краткий миг. Снова что-то спрашивает. Почти по слогам. Видно, язык этот ей не родной. Господи, да это же английский! Тут говорят на языке, на котором пели Дженис и Уотерз!
— Где ты есть прийти? — переводит Триста двадцатый. Извиняется: эта женщина сказала именно так. Перевод точный. Видимо, она спрашивает, откуда я.
Что ей ответить? Сказать, что я с орбиты? Может быть, меня просто убьют после этого. Но врать этой сосредоточенной неулыбчивой дамочке не хочется. Показываю на себя, а потом тычу пальцем вверх. Ставлю кружку и растопыриваю руки, изображая самолет. Снова показываю на себя.
— Я оттуда, понимаешь? — Триста двадцатый подсказывает нужные слова. — Я из космоса. С орбиты.
Она опасливо забирает кружку. Рассматривает меня, как редкую зверушку.
— Где я? Что это за место? — я показываю на пол. Обвожу рукой вокруг. Наверное, я выгляжу полным идиотом со своими детскими жестами.
Она произносит несколько слов.
— Селение Беляница есть расположено под город Бор, — подсказывает Триста двадцатый. Разворачивает в моих мозгах карту. Подсвечивает и укрупняет нужный район. Все-таки я дотянул до Балкан!
Женщина поворачивается, чтобы уйти.
— Эй, постой! Мне бы это…
Я краснею. Не умею я с женщинами говорить. Тем более о таких вещах. Но она понимает. Приносит из темного угла круглую глиняную чашку. Ставит передо мной. Отходит в сторону и отворачивается. Черт, кажется, она собирается дожидаться, пока я сделаю свои дела! Ну и нравы тут. Смущаясь, неловко выполняю все, что положено. Использую клок соломы. Других материалов не предвидится. Брезгливо вытираю руки о край рогожи. Женщина поворачивается как ни в чем не бывало. Спокойно берет судно и выливает его в какой-то чан неподалеку. От чана идут трубы к ящикам с растениями. Да тут у них все в дело идет! Осмелев, показываю на свой рот. Потом на живот.
— Есть хочу, понимаешь?
Она кивает.
— Ждать, — говорит требовательно. И уходит, растворившись в свете ослепительных ламп.
Ну что ж. Ждать так ждать. Мне не привыкать. Я даже начинаю испытывать интерес к происходящему. Куда меня на этот раз занесло? Выберусь ли? Кажется, судьбе нравится испытывать меня на прочность. Сначала Плим. Потом Восьмой ангар. Теперь вот Земля. Интересное у меня выходит путешествие. Знал бы, что любовь требует так много трудностей — нипочем бы не уехал из дома. Прежняя жизнь теперь кажется сном. Неужели все это было — мороженое, Генри, Сергей? Тело снова начинает ломить. Сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди. Укутываюсь рогожей. Солома подо мной уютно хрустит. Слышен барабанный бой тугих капель. По прозрачной крыше бегут потоки воды. Закрываю глаза.
Еда тут оказывается такой же простой, как и женские нравы. Какая-то каша. Похоже на бобы с грибами. Месиво, конечно. И вкус странный. Пахнет не то дымом, не то еще чем. Вроде жира подгоревшего. Но мне так есть охота, что уже готов собственные ногти жевать. Женщина крестит чашку пальцами. Наверное, тут у них перед едой молиться принято. Жаль, что я не умею. Сейчас бы вера мне очень сгодилась. Так смешно мы устроены, люди — вера нужна нам только тогда, когда мы по уши в дерьме. К концу обеда еда кажется не такой уж и невкусной. Грубой — да. Но и сытной одновременно. Ставлю глиняную чашку на пол. Осторожно подвигаю ее ногой к ожидающей в сторонке женщине. Пока я ел, она пробежалась вдоль ящиков с растениями, чего-то подсыпала, покрутила какие-то краны. Где-то что-то оторвала. Развернула пару конструкций другим боком к свету. Без дела не стояла, в общем. А потом вернулась и молча ждала, пока тарелку верну.
На мгновенье ее взгляд пересекается с моим. Что-то тянет меня за язык. Какая-то молчаливая притягательность этой странной черноглазой женщины.
— Я Юджин, — говорю и тычу в грудь для убедительности. Повторяю по слогам: — Юд-жин.
Она смотрит на меня, раздумывая. Неожиданно повторяет:
— Ю-жин, — и еще раз: — Е-жен.
Будто на вкус пробует. Неожиданно улыбка трогает ее губы. Лицо словно светлеет.
— Бранислава, — представляется она. — Бранка…
— Бранишлав?
— Бра-ни-сла-ва, — поправляет женщина, растягивая слоги.
— Брани-шлава, — старательно повторяю я.
Светлый лучик тянется ко мне от этой славной молодой женщины. Конечно же молодой! Теперь я ясно вижу это. Улыбаюсь в ответ. Просто так. Без всякой нужды.
