Все это было и реально, и – при ближайшем знакомстве – достаточно заметно, но нисколько не передает необычайной странности огромного человека с очень крупной – даже для него – головой, с широкими щеками, между которыми торчал неожиданно маленький, слегка вздернутый нос – единственная юмористическая деталь его лица, так как глаза у него были скорее грустные, хотя и ясные, а улыбка, в которую внезапно расплывались мясистые щеки и подбородок, слишком уж напоминала улыбку внезапно обрадованного мальчишки, чтобы заключать в себе юмор – одно из самых, наверное, взрослых качеств. Что это человек необычный, всякий, конечно, замечал сразу – даже те, кто познакомился с ним лишь в поздние годы, когда необычность и пугливость – не робость и уж ни в коем случае не приниженность, но инстинктивное уклонение души и тела от мира – уже сгладились, как будто отступив под бременем официального положения и общественного признания. Необычным с первого же взгляда казалось, по-моему, то, что он был совершенным чужаком в мире вещей, которые мы постоянно используем и применяем, среди которых мы движемся, их не замечая и потому почти не сознавая, что вся жизнь в каждом своем движении укоренена в неподвижных и неживых вещах, ими окружена, направляема и обусловлена. Внезапно об этом задумавшись, мы осознаем зазор между живыми одушевленными телами и неподвижными объектами, зазор, постоянно заполняемый употреблением, применением, покорением мира неодушевленной материи. Но у него этот зазор расширился до, так сказать, открытого конфликта между человечностью человека и вещественностью вещей, и его неуклюжесть производила такое трогательное, бесспорно человеческое впечатление, поскольку все вещи она показывала как всего лишь материю, как объекты в самом буквальном смысле слова, именно как
