Они пробирались два дня среди крошева скал. Вели под уздцы верблюдов на перевал — узкую щель среди изъязвленных временем и солнцем глыб, настолько мёртвых, что даже плесень не прорастала на них. Ночью ветер принёс снег, настоящий, колючий и белый. Инги дрожал, укрывшись плащом, и скрипел зубами от боли. А Балла радовался словно мальчишка, подставлял ладони, смеялся и скакал в лунном свете по мягкой белизне. Утром солнце украло её. Вырвалось из-за горы и пожрало, не дав камням промокнуть. Снег шипел, парил, испуская едва заметную дымку, — и исчезал, оставляя под собой такой же мёртвый камень, как днём накануне.
Затем они пришли в умерший город. Может, и не человеческие руки высекли его в толще камня — но ровные узкие ущелья рассекали массив крест-накрест, и на перекрёстках во множестве пещер и скальных навесов виднелись людские следы: сложенные из камня невысокие стенки, остатки костров. И рисунки, десятки, сотни их. Там лучники летели за убегающим зверем, там поднимали горделиво рогатые головы огромные, откормленные быки. Там танцевали люди в масках и, изящно склонив длинные шеи, ждали мужчин темнокожие девушки.
Там Балла встретил своих людей — одетых в продранные шкуры и лохмотья холстин, с копьями и камнями в руках, без быков, — но со стадами ослов и коз и злющими тощими собаками, едва не отгрызшими пришельцам ноги. Балла говорил с этими людьми, медленно подбирая слова, — и они улыбались, кивали ему, хлопали себя по ляжкам от радости.
Инги прожил с ними два месяца — пока не кончилась зима с лютым холодом по ночам, ломающим камни и пробирающим до костей. Балла уговаривал остаться, пообещал даже младшую сестру своей новой жены, тонкую как тростинку, с именем, похожим на птичий вскрик. Но Инги покачал головой. Ему было холодно и скверно в этих горах, и даже женское тепло не будило его тела. Тогда Балла проводил его до перевала и подарил на прощание единственную частицу золота, которую взял из своей башни: зубчатый венец, усаженный кроваво-красными самоцветами. Сказал:
— Возьми у меня хоть это, брат. В здешней жизни оно не нужно мне, а там, куда ты идёшь, за это убивают и умирают.
Инги поблагодарил и пошёл вниз, не оглядываясь.
Верблюд его умер через неделю во время песчаной бури, резавшей кожу сотнями крохотных пил и забивавшей ноздри. Инги вспорол его шею и пил кровь из его вен и потому выжил. А через день, шатаясь под вьюком с книгами, бредя слепо среди барханов, добрался до колодца и караванной тропы. Тогда бог снова пришёл к нему, и, глядя в бронзовое лицо, Инги крикнул:
— Чего ты снова хочешь от меня? Почему идёшь за мной? Что, мой сын выгнал тебя из уютного логова?
Но Одноглазый не отвечал, лишь улыбался, и взор его искрился.
Через неделю купцы возвращавшегося с золотом каравана нашли у колодца измождённого высокорослого старика. Он лежал, обратив почерневшее лицо к небу, и говорил на многих языках, призывая бога. Купцы нашли при нём великолепный меч и много золота, и самое удивительное — мешок редких дорогих книг. Старший купец каравана, Нахамил бен Яхья, с удивлением глядя на изукрашенный золотом свиток Торы, прислушался к бреду и, различив слова древнего наречия, возблагодарил Яхве, позволившего спасти единоверца, наверняка павшего жертвой разбойников среди пустыни. Старик не помнил, кто он и откуда, но речь его говорила о великой учёности. Когда он окреп, — а он оказался на диво сильным, — Нахамия часами напролёт говорил с ним о Законе и толковании Пятикнижия, поражаясь мудрости и знанию. Пытаясь узнать его имя, Нахамия называл множество имён, вглядываясь в лицо: вдруг промелькнёт тень узнавания? Услышав имя «Йоханнаан», старик улыбнулся и сказал, что носил его когда-то.
— Благодарение Богу, ребе Йоханнаан! — вскричал воспламенённый Нахамия и принялся называть имена всех известных ему земель и городов.
Но память найденного среди пустыни не отзывалась. Зато выяснилось, что он необыкновенно сведущ в путях золота, его обороте и ценах, а попутно ещё во множестве товаров, ходких в земле чёрных и Магрибе, и Нахамия снова возблагодарил Бога, пославшего ему не только мудрого собеседника, но и полезного компаньона.
Удача с тех пор не оставляла купца Нахамию, сына Яхья. Состояние его умножилось, и в синагоге богатого города Туниса он воссел на почётнейшее место. По правую руку от него воссел ребе Йоханнаан, преуспевший в мудрости и богатстве, и, вместе взятые, их состояния превышали имущество всех прочих, приходящих в синагогу. Среди мудрецов Торы ребе Йоханнаан слыл первейшим, и все сходились в том, что если бы был он сведущ во врачевании, то превзошёл бы и ребе Моше бен Маймуна.
