— За меня? — просипел Мятеща удивлённо. — Не помню варяга такого. А жарко-то здесь как. И стены из грязи. Вот счастье-то, в хлеву помирать. Ты, воевода, за меня в Софии свечку поставь, лады? А что это у меня со щекой, воевода? Вроде, пол-лица и нету. Где это я так? И поджило уже давно? Я что, без памяти валялся?
— Да, — сказал ему Инги. — Ты долго был в беспамятстве. Очень долго. Но теперь ты вернулся. Засыпай спокойно. Твой бог найдёт тебя.
— Он и твой бог, — просипел Мятеща назидательно. — Ты бы кидал поганство своё, а, воевода?
— Я подумаю, — пообещал Инги.
Мятеща много говорил перед смертью, будто хотел отдать все те слова, что мертвели в его рассудке, поражённом безумием. Память оказалась милостива к нему — он не помнил ничего после битвы в Трондхайме, когда метель и сталь отняли у него разум и память. Инги не стал ничего рассказывать ему и выгнал за дверь норвежца, подвывавшего, будто подбитый пёс. Потом он так же подвывал у могильного камня, водил заскорузлым пальцем по высеченным словам, по кресту. Инги хотел отогнать его и запереть, пока не очухается, но Балла попросил оставить безумца в покое. Мятеща унёс его увечную душу с собой, и теперь несчастный не успокоится, пока не соединится с ним.
Балла был прав — норвежец ушёл к мёртвым через неделю после Мятещи. Закоченел, охватил могильный камень, прижавшись к нему щекой, улыбаясь. Похоронили его рядом. Никто не смог вспомнить его настоящего имени, и, чтобы не оставлять могилу безымянной, Инги высек на ней имена Мятещи, и земли умершего, и знак длинного меча, похожий на крест.
Инги не думал о том, что будет дальше. Знал — судьба снова ведёт его, как когда-то. Снова кто-то взял его ладонь в свою и тянет за собой, не давая оглянуться. После того как умер последний из тех, кому было суждено умереть от ран, полученных на площади у башни мансы, в Кумби-Салех прибыли послы из Мема. И с ними — Хуан. Вслед за Хуаном явилось столько его вояк, разряженных в разноцветное тряпьё и золочёные брони, что и непонятно было — воевать они идут или покрасоваться перед бывшим хозяином. Племянник амрара на всякий случай увёл всех своих из города, чтобы не попасться в мышеловку, стал лагерем на холмах, держа верблюдов и коней наготове — кто их знает, этих мема.
Инги встретил Хуана у ворот. Тот спешился и, подойдя к Инги, сказал, улыбаясь:
— Здравствуй, хозяин. Твой сын хочет видеть тебя.
— Здравствуй, Хунайн. Спасибо тебе за новость. Надеюсь, вера твоих предков, снова принявшая тебя, не запретит тебе преломить со мной хлеб?
— Так вы всё знали? — вскричал поражённый Хуан-Хунайн. — С самого начала?
— Не всё. Но с самого начала. — Инги улыбнулся. — Ты был такой ревностный маленький христианин.
— Мой прадед был кастелян замка! — сказал Хуан-Хунайн и захохотал заливисто.
— А ведь вправду был, — заметил Инги по-арабски.
— Вправду, — подтвердил Хунайн, — пока не пришли рыцари Калатравы и не выкинули его из замка. А потом и креститься заставили.
— Ты же так мечтал сделаться рыцарем Калатравы. Даже крест себе нашил.
— Ну, господин Ингвар, зачем вы так? Как будто я до сих пор мальчишка.
— Нет, ты не мальчишка, — сказал Инги серьёзно. — Ты воин и воевода, каких поискать. Пойдём, здешний хозяин сейчас вернётся с холмов, куда он удрал от тебя, и напоит нас лучшей сывороткой. Тебе ж, как правоверному, нельзя теперь пальмовое вино?
— Господин, ну зачем вы? — воскликнул Хунайн укоризненно и расхохотался снова.
За трапезой всё рассказывал про Мари-Дьяту, сына Инги. Силища какая у него, неимоверная, коня кулаком сшибает, быка валит, а наездник какой! Жаль, кони-то здешние для него маловаты! Для него самых рослых подбирают, и то они как собаки под ним. Огромный человек. Ну как отец, точно! А как говорит! Скажет слова, даже тихо, и все сразу замолкают. Даже если не видят его, и ссорятся, руками машут — а вы же знаете, господин, как у этих чёрных всё, ничего не могут спокойно обсудить, — а он заговорит, и у всех дыхание перехватывает, и слушают его. Мудрый он не по годам, столько всего знает. Старики говорят — ему дух нашёптывает. Он только-только с купцами поговорил, а глядь — и по-арабски речи держит с ними, я и рот разинул. Я-то до сих пор по-арабски кое-как, и пишу коряво, даром что учился и с детства слышал. Ещё говорят: не учится он, а будто вспоминает.
— Да? В самом деле? — переспросил Инги. — А скажи, когда ты в лицо ему смотришь, не кажется тебе, будто он — глубокий старик, старше всех живых, старше даже камней?
— Ну, так я и в вашем лице такое вижу, господин. И то сказать, сколько я вас знаю, — а у меня уже седина-то на висках, — вы всё такой же, ни на песчинку не поменялись. Вот и сын, сужу, в отца пошёл. Долгий вам век Аллах дал, чтоб за людьми смотреть. Хозяева вы, по роду-племени.
— Да, мой Хуан, хозяева, — согласился Инги задумчиво. — Только над собой у нас власти нет.
