— Тут я, — прошептал Иголай. — Отойдём малость во двор, за пивоварню. Вот так, от лишних ушей подальше. Слушай, брат: соглашайся к колдуну идти. Он — наша кровь. Он — деда твоего брат. Из-за него твоя мать за отца твоего вышла. Он говорит — ждал тебя и сам захотел тебя взять, мне и уговаривать не пришлось. А к валиту в дружинники не иди. Не будет там тебе житья.
— Я и так понял, — буркнул Инги.
— Ну и хорошо, раз понял. Ты завтра сам подойди к валиту, с утра, как проснётся, не жди.
— Спасибо, дядя Иголай, — ответил Инги. — Я не забуду твоё гостеприимство и заботу.
— Ну чего ты так… я ж — родич твой. А ты так на Рауни похож…
— Рауни?
— А ты не знал? Это отец твой нашу Рауни стал звать Ингебьорг, и оттого тебя назвал Ингваром. А для нас она всегда была Рауни, дочь Хийси. Такая красивая была…
Иголай вдруг отвернулся.
— Дядя Иголай, ты что?
— Иди, брат, на пир. Не надо гостей оставлять. Иди.
Утром валит, едва поднявшись, заорал благим матом: «Воды-ы-ы!» И сунулся лицом в принесенную бадью. Вынырнул, отфыркиваясь, будто усатый морской зверь, охнул, схватившись за голову.
— Ну и пиво тут, ядрёное. А мстит-то как поутру!
— Пива высокому валиту! — возвестил Иголай зычно.
Ведро с пивом валит выхватил у него из рук, припал, обливаясь. Наконец перевёл дух и, утершись рукавом, выдохнул:
— Прям как заново родился!
Поджидавший Инги тут же выпалил:
— Доброго утра, господин валит! А мне с волхвом ехать можно?
— Да езжай ты с кем хочешь! — отмахнулся валит. — Иголай, ты мне пивка ещё да клюквы мочёной… клюква-то есть?
— Как не быть, для валита всё есть!
— Умеешь угостить, люблю тебя! — Валит захохотал и хлопнул Иголая по спине так, что тот едва не свалился.
А Инги уже кинулся в избу, собираться, и сердце его, непонятно отчего, скакало весенним зайцем.
Жилище колдуна оказалось на удивление светлым и чистым. Инги уже привык к тому, что всякое капище и обиталище чародеев — угрюмое, мерзкое, смердящее гнилой кровью и тухлятиной. Воняет жертвенное трупьё, смердят костры, смердят ошмётки мяса на валяющихся костях, на водружённых на колья черепах. Но дом патьвашки стоял в месте простом и красивом: среди прозрачной берёзовой рощи, на берегу озерка, лежащего на самой вершине каменистого всхолмья — будто капля росы на присыпанном землёй черепе великана. Не было подле него ни идолов, ни камней — только невысокая оградка из заострёных жердей, чтобы не тревожило лесное зверьё. И ни гумна, ни хлева — только дом, невысокий и длинноватый, сложенный из побелевших от старости брёвен, переложенных белесым мхом. Как только увидел его, сразу успокоился, и бездонные чёрные глаза патьвашки больше не тревожили сердца.
Чист и светел был старый колдун, грязь не касалась его. Инги думал: может, придётся работу делать чёрную, работу тралов — воду носить, прибирать? Стискивал зубы, думал: примут ли вновь Икогал с Иголаем? А может, уйти далеко на запад, податься в наймиты? Говорят, тамошние ярлы хорошо дарят дружине. Но старик работой не томил — сам прибирал в доме, носил воду, готовил нехитрую пищу. Инги через день вызвался помогать, совестно стало так вот, нахлебником жить у старика. Но тот мягко отстранил: потерпи, дескать, сынок, покамест просто поброди, посмотри по сторонам. Это очень важно, очень — как следует смотреть по сторонам.
Инги смотрел, а метели несли снежную крупу, крутились лентами вокруг берёз, шелестели, сыпали хрусткие сугробы. Потихоньку в душе откликнулось и запело что-то тоненькое, едва различимое, сонное. Инги брёл, почти не различая, ночь вокруг или день. Застывал среди деревьев, пока не леденела кровь, потом опять брёл, невесомый, как пушинка, — и снег ласкал его, словно мягкий мох. Рассудок утонул в сладкой, вязкой патоке. Инги подумал, что умирает, — без страха, без отвращения. Хотелось навсегда остаться здесь, среди берёз, лёгким как снег.
Наверное, он бы и умер там, изнурённый не болезнью тела, но странной, блаженной немочью рассудка, — но как раз тело, здоровое, желавшее жить, позвало его назад. Серый свет между берёз потускнел, и, шурша, побежала меж стволов позёмка, — а Инги вдруг будто ударили. Он глянул на побелевшие пальцы, на заиндевевший ворот — и закричал от боли, хрипло, по-вороньи. Холод обвалился, вцепился когтями, стиснул сердце. Инги побежал — но ноги не слушались, оцепенели. Тогда, крича и плача, принялся двигать их, помогать руками, от дерева к дереву, чтобы не упасть, воя от бессилия. Сколько же он ковылял до дома — а тот ведь был рядом, на верхушке холма?
Наконец дрожа ввалился в приоткрытую дверь. Упал на пол, забился выброшенной рыбой.
— Встань, — велел старый колдун негромко. — Ты можешь. Это выходит из тебя последний страх. Встань.
Стиснув зубы, Инги подполз к стене. Вцепился скрюченными, полумёртвыми пальцами, подтянулся, разогнул поясницу, зашипел, но встал. С закушенной губы на пол капнула кровь.
— Постой немного, — посоветовал старый колдун, — тогда тебе станет легче, и ты сможешь спросить старого Вихти, что и зачем. А заодно и подумать над тем, почему ты ни о чём меня не хотел спрашивать всё это время.
