Икогал с Иголаем не бранили его, не заставляли ничего делать и не требовали платы. Предлагали как бы между прочим: может, на охоту сходишь, вон, собираются далеко идти. А может, на торжище поедешь? Когда ничего у Инги в очередной раз не получалось, не упрекали, только переглядывались. В конце концов с первыми морозами Икогал с Иголаем отправились на юг и через неделю вернулись вместе с местным валитом — обрюзгшим бородачом лет сорока в чересчур длинном плаще и свейских сапогах, со свитой из полудюжины пропахших брагой вояк и с патьвашкой — колдуном-кузнецом, измождённым, согнутым стариком с угольно-чёрными глазами. Валит остановился перед домом, велел Икогалу позвать родича, но Инги сам вышел навстречу.
— Дерзкий юнец, — буркнул валит, глядя исподлобья. — А долговязый, как свей. Не, а глаза не те. Лопь чёрная, ну. В мать, говоришь, пошёл?
— Вылитый, — тут же подтвердил Иголай. — Волосы только отцовы.
— Руны, говоришь, режет? И словенскую грамоту знает? Эй ты, знаешь грамоту словенскую?
— Знаю, — ответил Инги.
— Ты не дерзи, щенок, — посоветовал валитский вояка, костистый и бледный до синевы, — говори: господин валит, а то мы тебя живо научим уму-разуму.
— Учили уже, о ничтожный слуга высокого господина валита, — ответил Инги, усмехнувшись.
Валит хохотнул:
— Ты, говорят, ещё и дерёшься хитро? Вот и повод проверить. Давай, Мунданахт, поучи.
— Да он за печь забьётся, как только сталь увидит, — пообещал Мунданахт, спрыгивая с коня.
— С чего мне бояться стали? — спросил Инги. — Она у меня за поясом. А может, тот стали боится, кто деревяшкой от неё закрывается? У меня-то щита нет!
Мунданахт выругался под нос, но щит повесил обратно, прицепил к седлу.
— Ну, сопляк, поскакать захотелось? Так я тебе ходули длинные укорочу.
— А я тебе — язык.
— Вы оба, слушайте! — рявкнул валит. — Чтоб без убийства! До первой крови. Когда скажу: «Хватит», чтоб стали как мёртвые, понятно? Ну, начали!
Вокруг уже собралось полдеревни. Перешёптывались, кто-то тихо охнул, когда вылезли мечи из ножен и противники, сгибая колени, пошли друг близ дружки — ни дать ни взять два кота по весне. Инги глядел, как плавно, сторожко движется валитов боец, и подумалось вдруг: «Может, подставиться? Сделать вид, что споткнулся, или открыться? Пусть царапнет». И тут же укорил себя за глупость. И позор, и царапиной можно не отделаться. Никто тут за него виры не даст, а Хрольф далеко.
Мунданахт его сомнение приметил. Ухмыльнулся, оскалив кривые зубы. Наскочил, махнул — в пустоту. Снова — и опять мимо.
— А малый-то ничего! — хохотнул валит. — Не взять с наскоку.
— Ничего, сейчас возьму, — пообещал Мунданахт.
Только чуть отвлёкся, на валита глянув, — а Инги прыгнул и пнул под колено.
— Хватит, хватит! — заорал валит.
Мунданахт хрипел, корчась в снегу. Наконец встал, скривившись от боли, опираясь на меч.
— Я тебя сейчас на пироги разделаю, недоносок!
— Я сказал, хватит! — рявкнул валит. — Поздно махать теперь. А ну опусти меч!
Мунданахт сплюнул, оставив жёлто-алое пятно на снегу, и сунул меч в ножны. А валит, осмотрев Инги сверху донизу, будто впервые увидел, сказал задумчиво:
— И вправду хитро дерёшься. Если честно, забил бы тебя Мунданахт. Он здорово мечом крутит.
— В настоящем бою нет честного и нечестного, господин, — ответил Инги.
— И то верно, — согласился валит. — Пойдёшь ко мне в дружину?
— Это честь для меня, господин!
— Отдай его мне, — раздался негромкий, но на диво ясный, молодой голос патьвашки. — В нём говорит кровь его матери. Отдай его мне, валит.
Валит вздрогнул. Толпа вокруг замолкла.
— Ты обещал мне ученика, — сказал патьвашка. — Я нашёл его. Отдай.
— Он не мой, чтобы отдавать. Пусть сам решает, — выговорил наконец валит. — Пусть сам думает, что ему больше понравится — на коне скакать или костями трясти. Ну, паря, что решишь?
От взгляда патьвашки у Инги мурашки побежали по коже: глаза у того были словно дыры в ночь, и сидело в той ночи что-то огромное, ледяное, клыкастое. Облизнул пересохшие вдруг губы и выдавил:
— Мне можно подумать до завтра, господин валит?
Тот ухмыльнулся:
— Отчего ж нет? Думай!
Колдун опустил взгляд — и сразу будто постарел, сгорбился, меньше стал.
На недолгом закате, когда принесли уже третью бадью пива, а валит повеселел настолько, что отобрал у стариков кантеле и принялся сам бренчать, горланя песни и перекрикивая невпопад подпевающих дружинников, — тогда Иголай пихнул локтем в бок Инги, тоскливо глядящего в кружку, и прошептал:
— Я сейчас выйду, а ты погодь малость и за мной. Разговор есть.
Инги еще немного посидел, считая про себя до пяти дюжин. Дружинники реготали, подпевали невпопад валиту, швыряли друг в дружку копчёной рыбой. Когда наконец поднялся — едва увернулся от щучьего хвоста, брошенного с неожиданной меткостью. Пригнувшись, выбрался наружу и вывалился за дверь, в морозную ночь. Холодно было, люто и промозгло — но так хорошо после смрадной духоты!
