— Да что вы, учитель! Тот старик из Похъелы, он и то мне такого страшного не говорил… Я ведь видел, да и сейчас вижу — они рядом, боги. У них лица из золотой бронзы, они смеются…
— А ты расскажи людям про видения свои, спроси: видел ли кто такое? Знаешь, что тебе скажут?.. Э, парень, я вот думаю, помирая: не богам мы жертвы приносили, иной раз и человечьей жизнью. Себе приносили. Ради страха, ради власти. Страх множили и темноту. Из темноты на тебя глядят лица, парень. Не знали мы богов. Потому так легко и пришёл к нам новый бог. Потому что с ним закон, простой и ясный, потому что он глядит из света и улыбается, и лучшее приношение ему — чистое сердце.
— Учитель! — крикнул Инги, ошеломлённый. — Я… да как же… вы же меня учили! Вы…
— И перед самой смертью не поздно поучиться, — сказал Вихти, улыбаясь. — А ты, парень, не переживай за меня. И за себя тоже. Всё у тебя будет хорошо. Ты поищи богов своих, как следует поищи. Потом разберёшься, что именно ты нашёл. Ну а теперь… устал я, парень. Подойди ко мне ближе… вот так и нагнись.
И, глядя в лицо наклонившемуся Инги, старик пошевелил губами беззвучно, двинул пальцами перед лицом — крест-накрест. И закрыл глаза.
Инги выпрямился, молча вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
— Учителю плохо совсем, — сказал ему шёпотом Игали, ожидавший в сенях. — Может, ещё пару дней проживёт, а может, того меньше. Он и сам знает.
— Потому и приезжали те, от меня отвернувшиеся? — спросил Инги, не глядя на него.
— Да… это поп новый из Ландиколы приезжал. Там же церковь теперь, знаете?
— Я понял. И как теперь зовут великого колдуна Вихти?
— Чего? — переспросил Игали испуганно.
— Когда жрецы нового бога обращают человека в свою веру, они дают ему новое имя. А старое забирают вместе с душой.
— Не знаю… они вроде ничего не забрали. Разве только боли немножко. Ему же легче стало после них, правда.
— И ты тоже принял новую веру?
— Я — нет. Я пока разобраться хочу, вот как. Но новый бог этот — он добрый и помогает бедным прежде богатых, а больным — раньше, чем здоровым. Бедные ближе всего к нему, он их особенно любит.
— С его именем убивают и жгут, не разбирая, бедный или богатый, — сказал Инги устало. — Но я желаю тебе удачи, брат мой. Разберись сам. И, прошу, прими от меня на память. — Он стянул с пальца перстень с большим багровым камнем. — Этот перстень стоит больше корабля с товарами. А носил его тот, кто вещал про любовь нового бога к бедным. Прощай, Игали.
— До свидания, господин Инги, — прошептал парень, глядя на тяжёлый, оправленный в золото сгусток кровавого света у себя на ладони.
За неделю до Йоля, когда лёд уже прочно сковал озёра, Инги явился в Альдейгьюборг. Явился не один, а с сотней людей в бронях и при оружии. Дружина на загляденье — кольчуги да чешуя, один к одному, шеломы золотом украшены. Любому князю под стать. На отборных конях, крытых крашеными попонами, упряжь с серебром да золотом, да с хоругвью. На ней — красный молот на зелени.
Перепугались в посаде — войско ведь целое. А в город не пустить, так и непонятно, чем обернётся. Этот вожак их молодой, сказывают, колдун, и в большой силе. Потому ворота вроде как и не закрыли, но навстречу вышли тоже войском целым. Правда, не таким пригожим с виду. В спешке собирали, кого ни попадя. Кто-то и в исподнем оказался, только тулуп накинул да топор схватил. А кто с копьём и при броне, да в заячьем треухе. А впереди, верхами, — сам посадник, с ним пара знатных и, на тебе! — старый знакомец Мятеща, в меха разодетый и в новеньком шеломе синей стали.
Инги с Леинуем и парой Леинуевых свояков выехали навстречу. Остановились друг против друга среди снежного поля. Молчали, только кони сопели, всхрапывали. Кони хозяев как часть себя знают, чуют: близко лихое. Наконец Мятеща первым подал голос:
— Здоров будь, хозяин Ингвар, и ты, воевода Леинуй, и храбрые вои!
— И ты здрав будь, храбрый Мятеща, — отозвался Инги. — Желаю я здоровья и тем, кто с тобой. Судя по виду, люди благородные они и знатные.
— Это господин посадник, Григорий Жидилевич, а с ним знатные гости, Михаил да Косьма Грек.
— Здрав будь, Григорий Жидилевич, — сказал Инги, — и вы, знатные гости.
Знатные гости переглянулись, а посадник сморщился, будто больной зуб прикусил. Впрочем, зубы у него в самом деле болели.
— Здорово, — буркнул, сощурившись. — С чем пожаловал, хозяин? С добром или как?
— С добром, великий наместник, с добром. И за добром.
— За чьим же? Тебе что, должен кто остался?
— Я за своим добром. Тем, что мне от отца и его брата осталось. От херсиров Рагнара и Хрольфа.
— От хер… кого?
— Гость был богатый, помните, Григорий Жидилевич, жирный такой варяг, который всё с Твердилой тягался? — подсказал торопливо Мятеща.
— Ну, помню.
— Так это племяш его, родной.
— Так где он был, когда судили-то, а? Помню я то дело. В городе усадьба, два корабля, заимки, коней табун… немало добра. Так оно всё как выморочное и пошло. Год и день наследника ждали, как положено. Ты где был?
