— Я был далеко, — ответил Инги, глядя посаднику в глаза, маленькие, испещрённые кровавыми жилками. — Неважно, где я был. Важно то, что я теперь здесь и хочу справедливости.
— Мы и рассудили по справедливости. Корабли Твердило забрал за вину, а усадьбу и прочее, как выморочное, посад взял, да и отдали церкви Миколая-угодника, благослови Господи. — Посадник перекрестился.
— Гость Твердило хорошо знал, что у Хрольфа есть наследник. Если он не сказал, значит, он солгал на суде — если этот суд был. На суде этом должны были свидетельствовать и те, кто плавал с Хрольфом и моим отцом, кто вёл дела вместе с ними. Они — честные, стоящие люди.
— Ты что, сказать хочешь, что я вру?
— Я хочу сказать, что требую справедливости.
— Привёл свору чуди косоглазой и думаешь, в силе ты? — Посадник харкнул на снег. — Разговаривать ещё с ним… проваливай-ка, откуда пришёл, искатель справедливости. Пусть только твои чудины вылезут — господин Новгород их, как вшей, передавит.
— Храбрый Мятеща, ты слышал, что сказал мне этот человек? — спросил Инги.
— Григорий Жидилевич! — рявкнул тот.
Посадник, повернувшись, буркнул: «Чего орёшь?» — за вдох до того, как Леинуева рука выдернула его из седла.
— Не пугайтесь, знатные гости, — попросил Инги, улыбаясь. — Григорий Жидилевич собрался немного погостить у меня, чтоб мы могли спокойно поговорить о справедливости. И вас я приглашаю. Моё вам слово: я не причиню вам вреда, если вы сами того не захотите.
Гости переглянулись, потом оба, как сговорившись, уставились на Мятещу. А тот, ухмыльнувшись, сказал:
— Хозяина Ингвара слово крепкое. Вы его послушайте. А я, пожалуй, поеду, расскажу, что к чему!
— Ты ж нам говорил! — крикнул Косьма Грек.
— Так повторю, ежели надо, — прогудел Мятеща, разворачивая коня.
И потрусил неторопливо прочь.
Посадника не обижали. Чего его обижать — не вовсе скверный человек и неглупый, жадноватый только. Да с кем не случается — в кошель сунуть что плохо лежит. Приветили его как следует, напоили, накормили, песни спели. Правда, в деревеньке какой почёт, хата дымная, и дерьмом пованивает, ну так люди привычные, охотки не отобьёт. Григорий Жидилевич — человек бывалый, почитай, из хлева в посадники и выбился, сметкой и расторопностью. Маленький, как колобок, но крепкий да проворный, начнёт тараторить, не уследишь, туда-сюда снуёт, на языке три дела, в руках — пять. Пока, по новогородской привычке, мужи бороды почешут — он, глядь, успел продать, купить, и снова продать, и на барыши корабль нанять. Глазки живенькие, как ртуть бегают, и хмурится всё время, печалится, щёки надувает — будто вот-вот его обидят, ущемят или навредят как, а он обязательно должен успеть, чтоб не навредили и не ущемили. Но выбился он в посадники из самых бедных селян не только торговой сметкой и хозяйственным соображением. Везло ему на хороших друзей, умел он выбирать. С самого начала щедро делился Григорий Жидилевич с новым богом и его слугами. Когда ты хозяин над людьми, а те за дедовское ох как крепко держатся, трижды осторожничать нужно. Над идолом надругался, в божка лесного плюнул — до поры до времени сойдёт, а потом боком вылезет. А господину посаднику и не вылезало. При нём в старом Альдейгьюборге церковь на церкви стала, да монастырь на придачу, хороший монастырь, богатый. Одного только господин посадник толком не уразумел: слуги нового бога, они больше всего о службе новому богу радеют. Сколько ты им ни давай, хоть спасибо скажут и поклонятся, — всё примут как должное и ни за что по-настоящему благодарны не будут. Потому как, им давая, допрежь всего о себе радеешь, о душе своей — так это жрецы нового бога понимают.
Ах, угощал-потчевал хозяин Инги господина посадника, из кубка своего наливал, чуть ли не сам мясо перед ним резал. Гости торговые, Михаил да Косьма Грек, вовсе разомлели. Решили, видно: только с посадником у корельского князька дела, а их для внушительности только и забрали. Может, ещё и приплатит за неудобство тем, что с посадника стрясёт?
Пировали чуть не всю ночь, а назавтра днём гостей с больной головы разбудил зычный Мятещин бас:
— Эй, принимай рухлядь!
Но перепугаться не дали, тут же проворный рында принёс им согретого пива: пожалуйста, гости дорогие, чтоб голова не болела, а вот ещё клюковка мочёная, очень помогает! Пока похмелялись, во дворе скидывали с саней тюки, и мешки, и казну в сундуках. Мятеща подошёл к Инги, улыбается, аж борода вдвое шире.
— Всё получилось, вожак, как ты и говорил, — прогудел довольно. — Попы и вправду согласились. Назойливый благодетель подчас хуже вервия на шее.
— А с Дмитром как? — спросил Инги озабоченно.
— И с Дмитром-десятником всё как нельзя лучше. Новгород — он умеет сказать «спасибо». Не десятник он больше. — Мятеща хохотнул, будто рыкнул из утробы. — Видать, наступил кое-кому на мошну Гришаня наш, не иначе. Дня через три самое большее ожидаем нового господина посадника, ей-ей.
— Значит, дело только за тобой — чтоб не натворил дел Григорий Жидилевич, пока всё не уложится.
