Перекинул Инги на плечо, будто оленью тушу, потащил. Взгромоздил на коня.
— От так. И я теперь залезу… Вот, плащ возьми, а то околеешь вовсе. Озяб, небось, в землянке-то? Огонь разжигал?
— Р-разжигал. Т-только я н-не деревом, уг-глём. Н-немножко.
— А, углежоги не всё вытащили по осени. И то хорошо, следов вокруг не будет, раз дров не собирал. А чумазый-то, точно тролль! — Дядька хохотнул. — На вот, медку хлебни, согреешься.
Достал из-за пазухи кожаную фляжку, выдернул затычку, протянул. Инги припал к горлышку посинелыми губами. Напиток был пряный, вязкий и сладкий, от него пробежала по телу тёплая дрожь, перестали стучать зубы. Сразу будто поднялся изнутри, из крови, туман, отяжелели веки.
— Ничего, ничего, — подбодрил дядька, — вот сейчас выедем, а тут и наши ждут.
Он пронзительно, взахлест свистнул. С криком шарахнулась с сосны ворона, сыпанула снегом с веток. И тотчас же послышался ответный свист. Инги схватился за меч.
— Сиди! — рявкнул Хрольф. — Свои это, говорю! Что, думаешь, я свою кровь продам?! Это Хельги, и Олав с Ториром, и мои свойственники. И твоя родня, кстати. Очень вовремя.
Всадники приблизились. Инги вздохнул, выпустил рукоять. Да, свои. Только с ними ещё пара непонятных, коренастых и белобрысых.
— Не пугайся, Икогал это с Иголаем, свойственники твои, — буркнул дядька. — Они тебе надёжней меня будут, так что не гляди на них таким волком.
Коренастые посмотрели на Инги, переглянулись, улыбаясь. Красная, обветренная кожа, щёки как наливные яблоки, волосы совсем бесцветные и жидкие, ровно курячье перо, глаза блёкло-голубые. А лица странные: вроде обычные, неброские, но чужие. На торжище такого увидишь — может, и мимо пройдёшь, а потом подумается: с каких земель его сюда занесло?
Ехали долго, пробирались через лес. Инги уж и места перестал узнавать — так далеко и не ходил от города. Сначала дядька вёз Инги на своём коне, а после пересадил на смирного поклажного мерина. А Икогал с Иголаем всю дорогу ехали рядом. Хрольф в голову отряда отправился, а коренастые спереди и сзади, как привязанные, — то ли уважение оказывали, то ли следили, чтоб не свалился, заснувши.
Наконец приехали в странную деревеньку в самой чаще. Место глуше некуда, деревья точно холмы громадные, кряжистые, заскорузлые. Дорогой всё больше сосны да ели, а тут, глядишь, дубы — непомерные, разлапистые, морщинистые. Под такими кажешься карлой, недоростышем, которому только в норках и прятаться. Перед глазами снова встали давешние лица из морозной мглы — древние, нечеловеческие и всё же близкие.
Вокруг огромного дуба торчали потемнелые, укрытые высокими снежными шапками столбы с высеченными лицами — страшными, грубыми, то искажёнными дикой яростью, то презрительно-глумливыми.
— Что уставился? Небось про должок им вспомнил? — опять усмехнулся дядька. — Должок отдавать надо. Затем и приехали.
— Я… — Инги вздрогнул, — я не услышал, как вы подъехали… А как отдавать и зачем?
— Ну, дурачок! Старые это боги. Наши боги. Здесь их по-разному называют, ну так что с того? Вон тот, видишь, бородатый — это Тор. А вон с пузом — Фрейя. К ней баб беременных водят, лёгкого разрешения просить. Только самого одноглазого нет тут. Но если к дубу присмотреться… как раз отсюда надо смотреть, вон он. Глянь-ка!
Инги присмотрелся — и точно, складки коры огромного дуба сливались в чудовищное старческое лицо, перекошенное, лютое.
— Говорят, дуб этот уже был старым, когда первые люди сюда пришли. И что Одноглазый сам полил его кровью и семенем, и потому теперь сюда каждый год водят рабов — и мужчин, и девок. Кровь и семя. Там под снегом — везде кости. Свежие, за последние пару лет. Старых нету — дуб всё ест. У него по весне красный сок в листьях. Ну, ну, не пугайся! Тебе не его благодарить, а Рыжебородого. Тот попроще. Он к нашему брату лицом. А Одноглазый… тьфу. — Дядька сплюнул. — Ладно, поехали. Тут нас приветят. Как расскажем, что ты в церкви учинил, то-то веселья будет. Давай за мной, познакомлю со здешним милым народцем.
Ночью, когда Инги уже познакомился с местными — разомлевшими от браги и мяса, блюющими прямо под лавки длинного, провонявшего тухлятиной дома, где балки нависали над головой так низко, что и встать боязно, — тогда выбрался наружу, ступая меж храпящими пьяными, и пошёл к дубу. Ветер разодрал облака, и над головой висело чёрное, обрюзгшее небо, утыканное гвоздями звёзд. Полная луна светила жёлто-багровым, будто налитый кровью глаз — одинокий, тяжело ворочающийся в натруженной глазнице.
Когда зашёл за столбы с личинами, под ногами захрустело. Но Инги, не обращая внимания, подошёл к самому дубу, стал в шаге и сказал серой морщинистой коре:
— Всеотец, я пришёл благодарить тебя. Я нужен тебе — и клянусь быть верным тебе, пока я нужен. Вот тебе моё приношение!
