— Люди моей земли считают меня великим чародеем из-за таких малостей. Искусство управления холодом и теплом несложно. Подумай: солнце жжёт наши тела — но влага тел не кипит. Она одинаково тепла и дождливой ночью, и в полдень среди песка. Любой способен выслушать своё тело — и понять, как удалить от влаги жар.
— В самом деле, любой? Мне тоже знакомо это, о великий чародей Балла! Человек в срединном мире измеряется тем, над чем он властен. Остудить воду среди полудня, должно быть, просто, — Инги усмехнулся, — но посмотри на своих людей.
Вокруг сидели и лежали воины, отдыхая после полудневного перехода. Дремали, спрятав головы под щитами, жевали чёрствый хлеб. День выдался душный. Трава дышала влагой. Повсюду — куда только достанет взгляд — мерные волны зелени и люди на ней, изнемогающие от зноя. На тёмно-коричневой коже — бисер пота, пот сочится из-под повязок на лбы, мокнет рука, сжимающая копьё. Пить. И ещё. И ещё — пусть хоть чуть-чуть прохлады!
— А теперь посмотри на себя, великий, — добавил Инги, усмехнувшись.
На гладкой коже Балла Канте — ни росинки пота.
— Посмотри и ты на себя, — улыбнулся вождь в ответ. — Твоя одежда суха, хотя одет ты для ночи среди песков. Кожа твоя суха и прохладна, а твои люди едва дышат под тяжестью железа. Смотри: они как дырявые мехи с водой, скоро всё вытечет с лиц и подмышек!
Оба расхохотались.
— Воистину, мы с тобой — братья, люди огня и солнца. Жар неба не может ранить нас. Я хотел встретить тебя всю жизнь. Так хотел, что однажды принял за тебя безумца с земель севера, с другого берега мёртвого песка. Он тоже пришёл ко мне, притянутый силой и золотом. Он оказался всего лишь слугой, пустой оболочкой для того, чему у меня и слов нет. Но теперь я знаю, глядя на тебя, — я не ошибся.
— Я чувствую тоже, — кивнул Инги. — Будто мы — дети одного отца, а он стоит за нами, смотрит. Совсем близко.
— Я знаю, о ком ты. Я покажу тебе, — сказал Балла, улыбаясь. — Мы придём в мой город, и ты увидишь.
Показывать не пришлось. Прямо за воротами в глинобитной стене, глядя на входящих, пропыленных и усталых, стоял Он, вытесанный из исполинского древесного ствола, чёрней крыши над очагом. Странно искажены были Его черты — выпученные губы, отвислый живот, горб. Но рука лежала на копье, и по прищуру, по искаженному лицу виделось: высвобождавший фигуру из бесформенного бревна вырезал видящего лишь одним глазом, но не калеку, а исполина, страшного любому смертному, властелина судеб и разума. На коричнево-чёрном, будто выглаженном сотнями рук дереве не было ни трещинки, ни изъяна, оно лучилось силой, довольством, сытостью. Так лучится, переливаясь, глянцевая шкурка домашнего любимца, мышелова и баловня, — и шкура его большого брата, сторожащего в тростниках беспечного путника. Перед статуей на двух столбах висел гнилой труп, мухи вились над ним зеленоватой тучей.
Одноглазого же увидел Инги в сумраке за очагом в башне Балла Канте. Зеленоватое пламя плясало среди золотых слитков, рождая увечные, искорёженные тени. Одноглазый старик стоял во весь рост, сжимая копьё, — и в зыбком свете лицо его казалось холодной бронзой.
— Здравствуй, Всеотец! — сказал ему Инги. — Я знаю — теперь я пришёл к месту твоей силы. И к твоей крови, проснувшейся здесь. — Добавил, повернувшись к Балла, бронзовому среди золотых сполохов: — Давно и очень далеко отсюда я видел его сыновей. И теперь вижу снова.
Балла рассмеялся:
— Наверное, я беспризорный сын. Я не знал настоящих братьев — до тебя. Хотя родичами моих отца и матери сильны моя земля и моё войско, а родичи моих жён правят городами. Тело моё родилось здесь.
— Но потом твоя настоящая кровь проснулась в тебе и открыла источник памяти — бездонный колодец, поящий душу. И ты, вернувшись, увидел: вокруг лишь чужие. И начал искать, — сказал Инги.
— Да, брат мой.
— Так было и со мной. В тех местах, где вода может течь лишь треть года, я нашёл людей нашей с тобой крови. Они помнят богов, но жизнь их мелка. Они ушли в тусклые горы на краю вечной зимы, чтобы там, укрывшись от всех, сохранить силу. Но, сохранив её так, они предали её. Что богам те, кто прячется в ничтожество, ютясь среди гнуса, вечного холода и гнили, не нужные никому, ничего не хотящие? Они закопали золото в мох, утопили в болотах. Жизнь их — обман, избывший сам себя. Но я благодарен им. Я пришёл к ним с мечом — а они пробудили во мне память и указали путь, приведший меня к тебе.
— Я слыхал, что среди великой пустыни тоже есть горы, ещё сохранившие огонь, и среди них живут нищие, больные люди, прячущие ото всех тайны, уже давно никому не интересные. — Балла усмехнулся. — Может, они, как твои потомки богов, хранят силу. Они черны, как я. Говорят, весь окрестный люд ненавидит и презирает их. Но меня судьба не заставила идти к ним. Мою кровь пробудили двое: рыцарь-франк, похожий на тебя, и хитрый хозяин убийц с ливанских гор. Хочешь воды?
Инги кивнул.
Балла Канте поднялся с расстеленной на полу леопардовой шкуры — словно распрямилась гора, утёс бронзы и кремня. Вынул из ниши в глиняной стене золотой кувшин и чашу, налил, протянул гостю.
