Вода была ледяной — занемели язык и дёсны, продрало горло. Инги вздрогнул.
— Я давно не могу напиться обычной водой. Пока не вспомнил, как отбирать тепло у влаги, меня мучила лютая жажда. Она проснулась тогда, когда я обломком меча пробил шлем франку, а он не смог меня убить, потому что его клинок застрял меж моих рёбер. Я не умер тогда, но семь лет меня мучила жажда — пока я не прошёл пустыню, возвращаясь домой. Пока чуть не утонул посреди неё. Я ведь родился здесь и до первых волос на лице не знал ничего, кроме травы на равнине, медленных рек и мелкой, сварливой ворожбы, когда бабы норовят сглазить соседских кур, а жёны вождя — самую молодую из них. И не узнал бы никогда, вырос бы, и состарился, и родил бы сыновей, и стал бы вождём моей деревни. Но однажды я напросился вместе с охотниками сходить к Кумби-Салеху, великому городу людей соне. Я успел увидеть его стены на вечерней заре, а наутро нас окружили воры. Разбойники из пустыни, пришедшие поживиться человечиной. Старых они убили, убили и тех, кто стрелял из луков, а остальных связали и погнали туда, где нет травы. Посреди пустыни на воров напали. Угнали верблюдов, везших воду, а до колодца оставалось четыре дня пути. Женщины умерли все, потому что туареги открывали им вены на руках и пили кровь. Умерло трое мужчин, а ещё один повредился умом, и его отдали Тамаресу, живущему в солёном ветре. А колодец оказался завален мертвечиной. Наши хозяева сцепились как коты и катались в пыли, царапаясь.
Балла рассмеялся.
— Они умерли. Не умер только один, кого я привёл за руку в горы. Там его убили мечом, а меня продали купцам из Феццана. Купцы взяли за меня хорошие деньги в стране Миср. В городе ал-Кахиpa меня научили владеть оружием и поставили над сотней воинов. Я был горд и забыл о землях солнца и трав. Я проливал свою и чужую кровь за людей пустыни и принял их веру. Я до сих пор с ней.
— Ты? С верой в бога пустыни? — Инги едва не выпустил чашу из рук.
— Это он на стене. Разве не знаешь: у Одноглазого много имён и тел? Арабы и масмуда молятся не богу. На колени они встают перед законом, принесенным людьми будто бы от бога. Они не могут говорить с богом и потому верят в то, что кто-то когда-то от бога услышал. Вместо памяти, живущей в крови, у них — закорючки на бумаге. Но зато закорючки — одни для всех, и потому живущие одним законом всегда сильнее тех, кто говорит с богом сам.
— В этом же их слабость, — сказал Инги. — Я видел много жрецов нового бога. Все они были слабы и делали слабыми других. Впихивали в головы человеческий обман и слабость объявляли главной доблестью. Но и стадо овец не совладает с одним волком.
— Эти овцы — со стальными зубами. Волк никогда не станет овцой, пусть его и убедили в том, что он — ягнёнок. Я тоже видел жрецов нового бога. Тех, кто верит железом. Никого свирепее и безумнее их я не встречал. Они горсткой бросались на огромное войско, распевая хвалу своему богу, и обращали войско в бегство. Я удирал от них, бросив щит. Ворвавшись в пролом городской стены, они принялись биться с соплеменниками, чтобы не пустить их в город и не делиться добычей. С одним из них я бился на скалах у мёртвого озера. Он был страшнее раненого быка и убил семерых моих воинов. А потом едва не убил меня. В нём тоже дышала кровь бога. Я увидел это в его глазах, синих, как твои. И волосы его светились золотом. Смотри. — Балла Канте поднял из сумрака за спиной длинный меч с рукоятью-крестом. — Эту сталь я остановил телом и обломком своей сабли проткнул шлем франка. Из его глаз полилась кровь, и он умер. А я выжил. И, поднявшись на ноги, ушёл до того, как пешие франки принялись раздевать убитых и добивать раненых. Из меня текло, как из дырявого меха, и я лёг умирать на камне, пахнущем солью. Солнце убивало меня, в моё тело вошла жажда. Но я выжил. Люди повелителя убийц, обитающего в тех горах, нашли меня и принесли к нему. Я не отличал света от тьмы. Душа моя скиталась в потёмках и кричала. Повелитель убийц напоил меня и призвал мою душу к свету. Вместе со мной проснулась и моя кровь, и я понял, где моё место в этом мире.
— Кто же этот повелитель убийц? Он тоже — крови богов?
— Не знаю. Если да — то не так, как мы. Наша мудрость вязка и сумрачна. А в его рассудке свет, и глаза его — иглы. Он не вспоминает, он видит. Ты говорил: старик ледяных гор дал тебе напиток памяти? А повелитель убийц просто посмотрел, и внутри меня рассыпались раскалённые угли. Когда тело моё окрепло, я вернулся к своим людям — через страну Миср, Ливию и горы среди пустыни. Я стал сильным и понял силу золота. А тогда — смог наконец напиться.
— Мне довелось жить в землях ал-Андалуса. Я слыхал о повелителе убийц. Его зовут Шейх ал-Джабал, и в его власти лишь горстка крепостей в горах земли серов. Все соседи страшатся и презирают его, и власть его умаляется с каждым днём. Я не знаю, откуда он взял силу, о которой говоришь ты. Но едва ли он сумел правильно ею распорядиться.
