Да, Людмила, у каждого человека свое время, не то, которое у других, но тогда я еще не понимал этого. Если бы я понимал это тогда, может быть, и с блондинкой в голубом берете было бы все по-другому. Но тогда разговор шел не о блондинке — Виктор вообще не знал о ней.
— Ты хочешь дать им справедливость, — сказал он. — Это справедливость для тебя — для мертвых нет справедливости. Для любого, у кого отняли его время, ее нет. Даже для таких, как я.
— Я хочу наказать, — сказал я. — Я хочу быть прокурором.
— Это другое дело, — сказал Виктор, — но оно тоже не твое, потому что и ты пострадал. Думаешь, это случайность? Нет, судьба создает человека. Посмотри на себя: кто ты?
— Кто я? — спросил я.
— Ты жертва, — сказал Виктор, — так уж случилось, и смотри, чтобы не случилось иначе. Потому что тогда ты будешь с ними, с теми, кого ты больше всего ненавидишь. Ты же знаешь, прокурор не обвиняет по своим личным мотивам, прокурор представляет закон. Справедливость не возмездие. Если ты хочешь мстить, бери револьвер и мсти. А закон... Разве ты не видишь, закон карает жертву.
— Это тот закон, — горячо возразил я, — тот, который, в сущности не закон. Закон силы, где отдельная личность отдана на произвол большинства. Так не будет, — настаивал я. — Закон станет тем, чем он должен быть, законом слабых.
— Так должно быть, — сказал Виктор, — но так не будет больше никогда. Верно, закон защита слабого, но это там, где существует слабый и сильный. Там слабый требует гарантий своей безопасности и сильный вынужден их дать. Точнее, продать — ведь слабый кормит его. У нас не существует ни слабого, ни сильного: у нас один и все остальные. Ты же не можешь сказать, что один кормит всех остальных. За что же остальные, которые сила, дадут ему эти гарантии? Нет, закон в нашем обществе не продается.
И теперь я вспомнил одну юридическую формулу. В двух ее редакциях. Первая была: «Закон суров, но это закон». Она была слишком распространенной, и каждый-всякий мог воспользоваться ею. В наше время она сократилась и в устах того, кто ее применяет, звучит более конкретно: «Закон — суров». И я могу только повторить вслед за Виктором: «Цель закона — покарать жертву». Ведь все мы ходим с чувством преступления в душе и нам нужна кровь невинного, а не разбойника, иначе как мы почувствуем, что карающий меч миновал нас? Наверное, Виктор тогда высказал мне все это другими словами, а может быть, я вообще не так его понял, и речь шла лишь о том, что я не гожусь на роль прокурора, во всяком случае, такой, каким я в то время был, но в том разговоре он дал мне первый урок функциональной юриспруденции, объяснив, что при любых переменах закон неизменен: ведь суть перемен заключается не в том, чтобы прекратить произвол, а в том, чтобы обратить его на других. Закон все равно не карает преступника — он требует жертв. Личность, даже выбранная наугад, приносится в жертву стаду — такова формула справедливости. И, наверное, прав был доктор, когда говорил, что закон — это искусство, ведь искусство требует жертв. И действительно, искусство не может быть ни справедливым, ни объективным — оно должно быть выразительным. Но ты не подумай, что я возражаю против этой точки зрения, Людмила, напротив, я абсолютно принимаю ее. Но ведь я и тогда хотел совершить возмездие, только теперь я хотел бы отказаться от термина «справедливость».
