Итак, закон был по-прежнему на стороне всех против каждого, но, говорю же, я тогда еще не понимал этого. Я думал, что время одно для всех и что на смену настоящему приходит будущее, а до того было прошлое, и я совершенно не брал в расчет, что это прошлое не мое. Я примитивно понимал развитие времени. Нет, на смену настоящему приходит прошлое, и никогда не стоит уповать на будущее, и если я считал, что возмездие уже возможно, нельзя было откладывать его, потому что, откладывая, всегда откладываешь в прошлое, в несостоявшееся. И зачем ждать, пока созреет ядовитый плод, если все равно собираешься его растоптать? Да, стоило мне тогда всерьез задуматься над словами Виктора. Вернее, я даже усомнился было тогда в своей затее, мне даже приходило в голову, что, может быть, мне стоило стать Робин-Гудом, и, поверь, у меня хватило бы решимости подняться по залитой ярким солнцем Каменной Лестнице и всадить все семь пуль из моего нагана в широкий торс Кипилы, и тогда можно было бы рассчитывать на громкий процесс, на котором судьи были бы поставлены перед выбором, перед принципиальным выбором, кого из нас считать правым, а не что делать со мной. Ты понимаешь, что вопрос был бы поставлен ребром, и на этот вопрос тогда им пришлось бы отвечать. Да, я был неправ: стоило всадить в Кипилу семь пуль и так стоило поступить каждому в тот исторический момент. Но серебряный стаканчик вырос из обрыва вместе с корнями засохшего дерева, и это случилось после моей болезни, после того, как я уничтожил один из двух оставшихся и обрезанных до размера увеличительного стекла снимков хрупкой блондинки, о которой мы с Прокофьевым точно так же не могли решить, кому из нас владеть ей, а это было тогда, когда Прокофьев с внезапно изменившимся лицом схватил меня за руку — кажется, он нашел выход из положения.
— Ты знаешь, ее похитили, — прошептал он.
— Как! — воскликнул я (настолько неожиданным было для меня это заявление Прокофьева), но это предположение как будто начинало что-то объяснять в поведении хрупкой блондинки.
— Но ведь она любит. Любит этого человека, — все еще держался я.
— Видимо, — сказал Прокофьев. — Да, — подтвердил он, но не знаю, кого он имел в виду.
Однако с появлением фокстрота «Блондинка» это стало единственным сюжетом, который мог нас удовлетворить.
Позже, когда в университете я увлеченно занимался правом и некоторыми смыкающимися с ним науками, в одной американской статье о социологических исследованиях в криминологии меня заинтересовало одно место, которое в целом не показалось мне относящимся к моему вопросу, но вывод ударил меня в лоб, и тогда я по-новому перечел его.
«Документ, составленный субъектом... предельно далек от объективной действительности, но точка зрения субъекта на данную ситуацию, его собственная оценка может показаться наиболее важным элементом для толкования. Ибо его поведение в данный момент теснейшим образом связано с тем, как он оценивает ситуацию, причем эта оценка может быть выражена либо в терминах объективной реальности, либо в терминах субъективной оценки — «как если бы» это было так... Если человек оценивает ситуацию как реальность, она становится реальной по своим последствиям».
Да, вывод ошеломил меня, и теперь я думаю: не я ли своим согласием подготовил преступление и (я уже говорил об этом) не расследование ли предшествовало ему?
