Я не понимал, о чем это, и к кому обращается мой отец, но мальчик, слушавший и пытавшийся в незнакомых словах уловить тревожный смысл этой песни, тот мальчик был не я. И тогда, когда доктор говорил об идентификации себя в других, мне казалось, что я где-то уже слышал о чем-то подобном, слышал или даже сам участвовал в этом. Нет, это, конечно, смешно, и я ничего не слышал, но я знал что-то, что было каким-то образом связано с этим феноменом. Я не ставлю под сомнение самостоятельность докторской работы и не потому, что доктор признанная величина в этой области, и я действительно никогда ничего подобного не слышал, но сказанное доктором касалось и чего-то другого, известного мне. Однако что мне было известно? Оно пряталось где-то в глубине моей памяти, может быть, в подсознании, и лежало слишком далеко от всех этих событий, чтобы я мог его найти.
Ну, хорошо, допустим сейф интересовал Людмилу лишь постольку, поскольку его содержимым пыталась завладеть банда, связанная также и с киднепингом, а Людмилу занимал именно киднепинг, то есть похищенные кем-то заложники, но тогда зачем ей понадобилось передавать кому-то шифр от этого сейфа? Шифр от сейфа, который случайно совпал с телефоном... Погоди, еще не известно, что с чем совпало. Кто и по какому совпадению выбрал эту комбинацию — может быть, здесь обратная последовательность? Ты же не спрашивал доктора, откуда у него этот журнал. Все это лишь версии — в любом случае зачем ей понадобилось передавать эти цифры кому-то по телефону? Чтобы опередить похитителей, которых удалось блокировать в первый раз, но не навсегда?
Я не говорю о том, где она их взяла — я этого не знаю, — но тогда, когда рассеянные цветные пятна от закопченного витража окрасили сухую, белую в прошлом поверхность, чтобы исчезнуть на закруглении подоконника и появиться снова внизу на кафельных плитках площадки... Они окрасили слабо-зеленым и розовым и мой светлый костюм, и вообще вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. Но, конечно, они были слышны: откуда-то снизу, кажется с третьего этажа донесся чей-то противный, рыгающий смех и еще чей-то, но довольно приятный, возможно принадлежавший хрупкой блондинке из той же компании, блондинке в черной короткой юбке и с красивыми, но уже чуть рыхловатыми ногами. Это, кажется, она потом попросила у нас с Прокофьевым сигарету, с забавным педантизмом выговаривая слово «Марлборо» — так, как написано, но в этот момент мне было не до нее. Плавно взлетев на подоконник, я увидел, как мои светлые брюки окрасились в зеленый и розовый цвета и как будто удивился этому про себя. Моя рука протянулась вверх и пальцы ощутили сухую, пыльную крышку металлической коробки на стене. Зацепив кончиками пальцев ее край, открыл дверцу. Два скомканных изолированных на концах провода едва помещались, отделенные от клемм. Присоединить провода было, конечно не самым трудным делом, а вот генеральская квартира... Она была заперта на два оборота, и в нее было не так просто попасть. Тогда же я подумал, как неосторожна Людмила, которая, уходя, просто захлопнула дверь. Однако я сам воспользовался ее неосторожностью, когда проник в нее, отжав ножом язычок замка.
Мне понадобилось некоторое время, чтобы это сделать. Я тихо вошел в коридор. Лампочка в коридоре не горела, но пустота в квартире была не такой, какой она стала пару дней спустя. В этот момент она еще дышала твоим недавним присутствием и твоим предстоящим появлением здесь. Так оно потом и случилось, а тогда я быстро и бесшумно прошел по коридору на кухню, подошел к окну, оно было открыто. Держась за раму, вспрыгнул на подоконник. Не нужно было особенной ловкости, чтобы перебраться из одного окна в другое. Там была водосточная труба, и я уже проверил ее прочность. Правда внизу какие-то двое, курили, сидя на лавочке рядом с плафоном от уличного фонаря, но они не глядели вверх. А тот, который пришел позже... Возможно, это был мой соглядатай.
А пока я спрыгнул на пол генеральской кухни и прислушался: здесь ничего не было слышно кроме гудения вызванного кем-то лифта. Я прошел по коридору до прихожей. Нашарил выключатель. В тусклом, отделенном от мира свете вернулся в коридор. Под теобразным следом от телефонной полочки поставил свой атташе-кейс. Выпрямил торчащие из стены проводки. Вынув из кармана нож, зачистил концы. Вернулся на кухню, принес оттуда стул, носовым платком вытер его. Достал из кейса телефонную трубку с двумя металлическими прищепками на концах провода. Прислушался к приближающемуся гудению лифта — кажется, вовремя успел. Все верно: услышал, как открылась и захлопнулась дверь соседней квартиры, стук женских каблучков за стеной и все стихло. Ниоткуда не слышно было голосов, в кухне не капала вода из крана, и лифт на лестнице больше не гудел. В двенадцать часов тем, кто остался в этом доме, было лень двигаться. Наркоманы, видимо, тоже угомонились.
«Сиеста», — усмехнулся я и полез в карман за сигаретами.
