Впрочем, я не думал, чтобы доктора особенно интересовало мое мнение. Скорей всего, он просто так спросил меня, из вежливости, а может быть, разговор все еще шел об ангелах и о Бахе. Я подумал, как странно, что доктор упомянул именно «Токкату и фугу Ре Минор», как будто он просто прочел мой сегодняшний день вместе с визитом Прокофьева, Людмилой и всем остальным. Но доктор повторил свой вопрос. Значит, речь все-таки шла не об ангелах и не о Бахе. Мне понравилось тщеславное желание хозяина приобщить меня к своему увлечению, но я даже не представлял себе вопроса, который мог бы ему задать. Попросить его объяснить мне, что такое абстракционизм? Но я же не дурачок, я понимаю, что для этого надо знать этот язык, мыслить этими категориями, не просто же он откроет мне какой-нибудь секрет.
— Вопрос? — сказал я. — Я где-то читал, что для того, чтобы правильно задать вопрос, нужно знать три четверти ответа. Так что, доктор, — я засмеялся, — мне надо разбираться в живописи на четверть хуже чем вы.
Доктор засмеялся вместе со мной.
— Кто мешает? — однако сказал он. — Доступно каждому, кто имеет желание и чувства.
— Нет, доктор, это не для меня — сказал я. — Отвлечься, уйти на время от суеты, оценить созданный чужим воображением порядок, это мне понятно, но погрузиться в картину, жить жизнью художника, который ее написал, нет, для этого тоже нужен талант. Нужно чувствовать свое неумение рисовать, как физическое уродство, и жалеть, что не ты написал картины, которые у тебя на стене. Но у меня их и нет, у меня только этот ангел за окном, да пара репродукций, купленных в магазине «Искусство».
Я вздохнул.
— Уже что-то, — сказал доктор. Он улыбнулся. — Купите еще парочку — будет четыре.
Доктор уже не казался мне таким снобом.
— Кроме шуток, — сказал доктор. — Попробуйте начать с репродукций.
Наивные люди эти коллекционеры: они не могут представить, что это кому-то может быть просто не нужным.
«Или опасным», — почему-то подумалось мне.
— Но внутри разве у вас не возникает вопросов? — спросил он. — Не тех, на которые у вас есть три четверти ответа.
Я глотнул рому. Я понял, что он спросил вообще, но такой разговор казался мне слишком интимным.
— Нет, — сказал я, — пока не назрели. Для того, чтобы они возникли, тоже нужно немного задуматься.
Я осмотрелся и покачал головой. Я сказал, что собрать такую коллекцию, наверное очень дорого и очень трудно.
— Ну, такие коллекции собираются не в один год, — сказал доктор, — а дорого? Да, дорого. Для меня дорого, — сказал доктор, — для простого советского человека. На самом деле это копейки, но ведь настоящую цену художнику никто и не даст. Ни у кого нет таких денег.
Я не стал валять дурака и спрашивать доктора, почему бы художникам не продавать свои картины музеям. Спросил вместо этого, прямо ли у них доктор покупает картины. Не думал, чтобы кто-нибудь занимался перепродажей.
— Конечно, — сказал доктор. — Обычно так. Иногда, бывает, обмениваемся чем-нибудь с другими коллекционерами. Увы, их не много. Я имею в виду тех, кто собирает современную живопись.
— Расскажите мне о художниках доктор. Вы с ними знакомы?
Доктор затянулся, выпустил дым:
— Что о них рассказать? Люди как люди. То есть я хочу сказать, разные люди. Разные, как и все мы. Нет, пожалуй, все-таки не такие, как мы. Пушкин сказал, что художник мерзок, но по-другому мерзок, что-то такое. Конечно, он по-другому устроен, но то, что отличает его от нас, мы обычно можем увидеть только на его картинах.
— Но если по-другому, — сказал я, — то как по-другому? Ведь вы, как я понял, психиатр, вы должны знать психологию художника.
Доктор схватился за голову.
— Вы, наверное, думаете, что психиатр это волшебник, — сказал он. Он с озадаченным видом помолчал. — Ну хорошо, — наконец сказал он. — Скажем так. Это психология подпольного человека. В их положении...
Внезапно мне пришло в голову, что, глядя на работы одних художников, я имел в виду совершенно других. Благополучных, респектабельных людей, чьи картины можно увидеть на выставках, а эти — другие, те самые, которых громили в шестьдесят втором году которых и продолжают громить по сей день, и, возможно, так будет всегда — какая же еще у них может быть психология?
— Простите, доктор, — сказал я. — Я просто не знал, что у нас существует... — я затруднился в определении.
— Неофициальная культура, — подсказал доктор.
— Да, неофициальная культура. По идее, конечно, не может не быть, только я не задумывался об этом. Но неужели можно вот так, годами заниматься абсолютно бесперспективным делом. Я хочу сказать, без надежды на признание, на выставку, даже просто на продажу.
— Продают же, — сказал доктор, — а вообще, я спросил как-то Тетерина, что он думает о будущем его картин, а он ответил мне, что, вероятней всего, большинство из них попадет на помойку, но это его не волнует. Здесь даже не мужество, как многие думают, — сказал доктор. — Просто функционирование, графомания, но графомания гениального человека.
— Кто это, Тетерин? У вас есть? — спросил я.
